Чтение онлайн

В Казанском соборе оставался Аввакум. Никон самым решительным образом дал ему почувствовать свое недовольство. Вот каким образом сам пострадавший изложит, через приблизительно 12 лет после совершившегося, в послании к царю это жгучее воспоминание: «А бывшей патриарх Никон мучил меня на Москве: бил по ногам на правеже недели с три, по вся дни без милости, от перваго часа до девятаго. Блаженныя памяти протопоп Стефан деньги ему, патриарху, давал на окуп, и на всяк день зря из ног моих полны голенища крови, плакал. Но безчеловечный он Никон, зря протопопа Стефана о мне плачуща, не умилися» [810] .

Такого рода наказание было предназначено злостным неплательщикам. Дело шло о деньгах, которые требовало патриаршее казначейство у Аввакума за извещение о бракосочетании в Юрьевце; но ведь он внес больше, чем от него требовалось? Были ли еще другие недоимки? Нельзя предположить, чтобы тут действовали махинации каких-то второстепенных подчиненных лиц, недовольных получением скудного «на чай»: для этого Аввакум был слишком большим лицом, а кроме того, вмешательство Стефана принудило бы их отступиться. Нет, тут действовал совершенно определенно сам Никон, который карал своего земляка, который недостаточно им восхищался [811] . Никон не мог не знать, что Аввакум высказался против его избрания. Нет ни одного указания, которое позволило бы нам датировать эту экзекуцию. Она могла только углубить пропасть между патриархом и его прежними друзьями.

У Аввакума были другие причины для более серьезной неприязни по отношению к Никону. Тот факт, что Никон окружал достоинство и патриаршие функции всем великолепием и всевозможной пышностью, соответствовал желаниям членов кружка. Но кололо глаза то, что он любил личную роскошь, что он гнался за чувственными наслаждениями, что он, по меньшей мере, был очень далек от традиций аскетизма, которые ревнители желали возродить и которые когда-то он сам исповедовал. Иностранцы отмечали это: «Он хорошо угощает, и сам хорошо кушает, у него всегда на лице веселость, которую он выказывает даже в самых серьезных делах», – так писал Олеарий, согласно данным своих информаторов [812] . Его предыдущее поведение, его слезы, его «жалобные вздохи» и его строгость по отношению к другим – все это было только лицемерием. А отсюда был один шаг, чтобы начать подозревать его собственную нравственность. Ходили скандальные слухи: «У него, в его дворце, находятся фаворитки, молодые женщины, монахини, которые его услаждают…» Аввакум, может быть, не прислушивался бы совершенно к этим грязным сплетням, если бы он не получал непосредственного подтверждения тому: «У меня жила Максимова попадья, молодая жонка, и не выходила от него: когда егда дома побывает воруха; всегда весела с воток да с меду; пришед, песни поет: у святителя государя в ложнице была, вотку пила…» [813]

Никон был для Аввакума одновременно еретиком из-за его предписания относительно крестного знамения и коленопреклонений; изменником, вследствие его разрыва с кружком, нечистым сластолюбцем из-за своего распущенного поведения; лицемером вследствие разрыва между его прошлым и настоящим; тираном из-за его жестокости, чем-то вроде предтечи антихриста. Когда Никон объявил войну боголюбцам, Аввакум принял вызов во главе их, объявил о необходимости сопротивления истинно верующих лжепатриарху.

В течение двух недель, последовавших за арестом Неронова, происшествия следовали с такой быстротой, что трудно даже установить их хронологию. 5 августа Неронов был переведен из Новоспасского монастыря в Симонов «под крепкое начало». Посещение церкви было ему запрещено, ни родственники, ни посторонние люди не могли его навещать, и в продолжении недели стража наблюдала за ним при свете свечей [814] . Аввакум и Даниил Костромской составили в его пользу и против Никона челобитную царю: в ней были следующие слова: «О, благочестивый царю, откуда се привнидоша во твою державу! Учение в России не стало и глава от церкви отста, понеж озоба вепрь от луга и инок дивии поял и есть». Эта единственная фраза, которую мы знаем из этой челобитной. Челобитная была переписана Симеоном Бебеховым и передана по назначению от имени боголюбцев. И на этот раз царь передал ее Никону [815] . Другая челобитная, которая, как Аввакум надеялся, дойдет до царя через посредничество Стефана, не имела большего успеха: духовник испугался и оставил ее у себя [816] . Последняя, по крайней мере, не повредила никому. Но первая челобитная возымела совершенно противоположное действие, чем то, которое от нее ожидали. Неронов 12 августа был взят из своего монастыря, привезен с бешеной скоростью так, что он думал, что умрет от толчков в своей повозке, в Кремль, «на Царе-Борисовский двор», где был безжалостно избит. Затем он был отведен в Успенский собор, где, по приказанию патриарха, новый Крутицкий митрополит Сильвестр снял с него скуфью, знак священнического достоинства. Это было низложение, официальное лишение сана. После этого бывший протоиерей был снова отвезен в Симонов монастырь и посажен на цепь; длинную цепь, которая обхватывала все тело от шеи до щиколотки. На следующий день, 13 августа, в субботу, Никон подписал приказ, по которому Неронов высылался в Спасокаменный монастырь [817] , само месторасположение которого в полной мере соответствовало тому, что требовалось от тюрьмы: монастырь находился на глухом Севере, в Вологодской стране, на небольшом острове на озере Кубенском, недосягаемом добрую половину года.

Подписавшие челобитную были арестованы. Даниил, костромской протопоп, подвергся в Страстном монастыре в присутствии царя унизительной церемонии лишения сана. Его тезка, темниковский протопоп, был заключен в Новоспасский монастырь [818] . Другие, после недельного заключения в тюрьме, были нещадно избиты и лично Никоном объявлены отлученными от церкви [819] .

У Аввакума при дворе было слишком много могущественных защитников, чтобы с ним можно было поступать подобным образом. Никон применил к нему такую же тактику, как и к Неронову. Он возбудил против него злобу или зависть духовенства Казанского собора. Тех, кто согласился писать против своего духовного отца, своего давнишнего протопопа, тех людей было нетрудно и восстановить против его возможного преемника, в сущности, не имеющего официальной духовной должности. Посланный от патриарха протодьякон Григорий обратился к их самолюбию: «Разве, – говорил он, – вы сами не способны проповедывать, что вы позволяете всегда Аввакуму обращаться к верующим?» Как раз 12 августа Аввакум произнес проповедь на паперти собора, то есть стал говорить перед всеми проходящими [820] , в присутствии громадной толпы; арест такой видной личности, как Неронов, был предметом всех разговоров. Сам Аввакум, наверное, только что узнал о сцене снятия сана, может быть даже присутствовал при ней. Только что арестовали его собратьев, Даниила и других; довольно мягкости и уступчивости! Он не мог удержаться, чтобы не излить своего негодования в крайне резких, даже неистовых выражениях. Его слышали иподьяконы Никона, которые ходили по церквам и шпионили за подозрительными лицами. После этого священники Казанского собора ясно поняли, что он погиб. Во время всенощной, после «Ныне отпущаеши», Иоанн Данилович сговорился с Петром Ананьичем: «Иди ты, чтобы Аввакум не пошел первым… Прочти Евангелие вместо Ивана Нероновича!» Аввакум пожаловался: «А мне сейчас что делать?» – «Когда придет твоя очередь, ты можешь прочесть хоть десять листов, если хочешь!» – «Вы, наверное, забыли советы отца нашего, какие он давал, когда отлучался! Ни разу еще вы не оспаривали мое первенство. Отец наш доверял мне приход: так и надо, разве я не ваш протопоп?» – «Протопоп ты в Юрьевце, но не у нас! Иван Неронович нас ни о чем не предупреждал. И если бы он это сделал, не ему было бы тебя назначать». После этого характерного спора Аввакум отказался читать Евангелие и покинул церковь вместе со священником Симеоном Трофимовичем, своим земляком из Нижнего, заявив прихожанам, что другие священники отняли у него Евангелие и прогнали его. Правда заключалась в том, что они хотели сделать из него чередного священника: «Когда придет очередь, в понедельник, среду, пятницу, тогда ты будешь читать». Ясно, они отказывались считать его своим протопопом!

Вероятно, 16 августа, поскольку 14 и 15 были праздниками, Аввакум сопровождал своего наставника по дороге изгнания на некоторое расстояние от Москвы. После своего возвращения, вместо того чтобы вернуться в Казанский собор, он вошел в часовню св. Аверкия, которая принадлежала собору, приказал звонить к вечерне и отслужил вечерню до прибытия священника Амвросия, который был настоятелем этой часовни. Но Амвросий, предупрежденный Петром Ананьевичем, запретил ему всякий доступ в нее. Тогда Аввакум, отказываясь возвратиться в собор иначе, как в качестве протоиерея, приготовился к тому, чтобы служить всенощную в субботу 20-го в сарае, или «сушиле», на Нероновском участке при соборе. Много прихожан, в особенности духовные чада Неронова, последовали за ним. Самые усердные шли в самую церковь, чтобы переманивать других. Если кто-нибудь соблазнялся относительно этой службы, совершаемой в подобном месте, ему сейчас же отвечали: «Бывают случаи, когда конюшня лучше церкви». Согласно одним, около пятидесяти верующих, согласно другим, сто покинули церковь ради «сушила». У Аввакума в этот торжественный вечер было такое чувство, что он снова переживает мучения великого Иоанна Златоуста. Он извлек из его Жития одно из поучений для всенощной. Никогда, наверное, эта малая паства и ее пастырь не испытывали такого молитвенного подъема, как в этой непривычной атмосфере оторванности, бедности и преследования за правду. Уже отпели вечерню и утреню и начали уже читать часы, когда импровизированный дом молитвы был захвачен посланными от властей. То были боярин Патриаршего разряда Борис Нелединский и отряд стрельцов.

Иоанн Данилович, обеспокоенный отпадением некоторой части своих прихожан, убедил своих собратьев, других священников, довести это дело до сведения патриарха [821] . Стрельцы не дали священнику закончить Божественную службу. Они опрокинули аналой и богослужебные книги и растоптали их. Они бросились на священника, который был в епитрахили, избили его, таскали его за волосы. Они арестовали 33 верующих. Сначала всех отвели на Патриарший двор. Оттуда верующие были отправлены в тюрьму, где оставались неделю. Затем, вероятно, в следующее воскресенье, во время обедни, они были торжественно прокляты и отлучены от Церкви [822] .

Аввакума сейчас же посадили на цепь [823] . На заре этого унылого воскресенья его втащили на телегу и привязали за вытянутые руки к перекладинам. В таком состоянии его везли через весь город вплоть до Андроникова монастыря. Там его, по-прежнему закованного в цепь, бросили в подземную тюрьму, совершенно темную и пустую. Его оставили без воды и еды. В конце третьих суток кто-то принес ему хлеба и «щец». Таинственного посетителя, который в темноте взял его за плечо, вложил ему ложку в руки и также таинственно исчез, он с полным правом мог принять скорее за ангела, чем за человека.

Со следующего дня, наверное, по просьбе Стефана, режим был смягчен: ему были позволены посещение архимандрита и монахов, выход из подземелья, дана лишь небольшая цепь и разрешен доступ в церковь. Но Аввакум на упреки в непослушании отвечает обвинениями в ереси. Он отказывается идти в церковь; его тащат туда насильно, тащат за волосы, за его цепь; его избивают; ему плюют в лицо. Этот отказ бросает свет на его образ мыслей: он уже тогда считал, что церкви, перешедшие на сторону Никона, – осквернены и что истинно верующий не должен в них входить. Может быть, вовсе не из-за оскорбленной гордости или наперекор всем он не хочет возвращаться в Казанский собор! Очень вероятно, что все его поведение согласовано с Нероновым во время их пути, совершенного вместе.

31 августа узник был взят из тюрьмы и отведен на Патриарший двор еще более позорным образом, пешком, в то время как его, подобно разбойнику, держали за длинные рукава рясы. Его допросили в Разряде относительно коллективной челобитной, недавно врученной в защиту Неронова. Он брал на себя всю ответственность, делал непричастным Бебехова, который скрылся во время первых арестов, а затем пришел, чтобы отдаться в руки властям [824] . Можно ли было ставить ему в упрек с канонической точки зрения совершение богослужения в «сушиле», как это делали потом многие историки? Требник 1652 года, согласно 58-му правилу Лаодикийского собора, предавал анафеме тех, кто утверждал, что можно совершать освящение Святых Даров в простых домах [825] . В своем «сушиле» Аввакум не совершал литургии, но только служил всенощную, которая, в крайнем случае, может происходить и в частном доме. С канонической точки зрения он был безупречен. Это, однако, не помешало протодьякону Григорию, собаке-ищейке Никона, наброситься на него и осыпать его бранью. В конце концов Никон снова отослал его в Андроников монастырь [826] .

На следующий день, 1 сентября, «по приказу царя и патриарха», боярин князь Александр Трубецкой и дьяки Григорий Протопопов и Третьяк Васильев были уведомлены о том, что его святейшество патриарх Никон решил выслать бывшего протоиерея церкви Входа Господня во Иерусалим в Юрьевце на Волге, из-за учиненных им больших беспорядков, в сибирский город на Лене, с женой и детьми [827] . Так был назван Якутск, самый дальний пост, занятый русскими в Сибири.

В это же 1 сентября 1653 года в Успенском соборе в присутствии царя и царицы было совершено низложение протопопа Логгина. Оно послужило поводом для бурного инцидента, ибо после того как, согласно обряду, Логина остригли и сняли с него рясу и кафтан, он в припадке исступления плюнул в лицо Никону и продолжал его ругать, затем вдруг сорвал с себя рубашку и бросил ее в лицо Никону. В эту минуту никто не придал этому происшествию большого значения; по-видимому, удовлетворились тем, что, избивая его кулаками, снова надели на него эту необходимую ему одежду; ибо Аввакум, в письме, написанном несколько дней спустя Неронову, сообщил только, что «его выгнали из церкви в рубашке, сильно избив» и что затем его волокли несколько раз по земле от Патриаршего двора до Богоявленского монастыря. 14 сентября он снова был отослан в свое село в муромских землях под наблюдение своего отца, с заявлением глашатая, чтобы его больше не почитали ни протопопом, ни священником. Но позднее, когда приверженцам старой веры понадобятся знамения, чтобы доказать, что они правы, история этой рубашки будет ими использована чудесным образом. Упав на престол, она расстелилась, покрыв чашу и дискос, которые совершавшие богослужение после выхода со Святыми Дарами поставили туда. Она, эта рубашка, была превращена Провидением в священный покров.