Чтение онлайн

Эти советы не были излишними в отношении человека пашковского склада. Сделавшись активным участником политической жизни в самый разгар Смутного времени, он сначала был свидетелем вокруг себя только грубости, жестокосердия, беспринципности. Отец его, Истома, был тульским мелкопоместным дворянчиком, который последовательно служил первому Лжедмитрию, затем царю Василию Шуйскому и, под конец, второму Лжедмитрию. Сражался он всегда чрезвычайно храбро. Не все ли ему было равно, кто был его повелитель! Таким образом он достиг чина сотника; осенью 1606 г. с отрядом Болотникова он принимал участие в набеге на Москву. И вдруг, 2 декабря с пятьюстами своих людей он предал своих союзников и сдался Шуйскому [940] .

Его сын Афанасий впервые отличился при защите Москвы против Владислава в 1618 г. и за это был награжден пожалованным ему городком близ Коломны [941] , но это его не устраивало. Унаследовав от своего отца вздорный и любящий приключения характер, он стремился к дальним, трудным поручениям. В конце 1644 г. он был послан воеводой в Кевролу и на Мезень, на Дальнем Севере [942] . Именно тогда, после того, как сын его был чудесно исцелен от опасной лихорадки св. отроком Артемием Веркольским, он построил на Пинеге церковь и скит в честь этого Артемия [943] .

С начала 1650 г. мы находим его воеводой в Енисейске [944] . Вместо того, чтобы через два года быть освобожденным от своего поста, как это полагалось по закону, он продолжает оставаться на своем чрезвычайно трудном посту до приезда Аввакума, и покинул его, лишь чтобы отправиться на завоевание Даурии. Неукротимая энергия при выполнении приказов, строгая экономия казенных денег и, вместе с тем, ум, полный инициативы, склонный к смелым предприятиям, – таковы были качества, за которые правительство всегда его уважало. Что его, при всем том, обвиняли в самоуправстве, в диких жестокостях, вымогательствах, в грязных делах с таможенными служащими или с кабатчиками, в распущенности нрава, в неуважении к духовенству – все это было неважно. Эти погрешности были обычны в Сибири, а тем более в Енисейске [945] – городе новом и отдаленном. Сейчас мы можем прочесть в документах Сибирского приказа длинный перечень преступлений, которые инкриминировались Пашкову, причем малейшее из них уже должно было навлечь на него нещадное наказание кнутом. Его распри с Акинфовым просто непередаваемы! [946] Но ведь он восстановил стены Енисейска, построил 4 церкви, 200 домов, и все это в порядке повинности, налагаемой на жителей, так что казне это не стоило ни гроша [947] . Он хвалился, говоря, что он увеличил на 30 000 рублей государственный доход. Он заставил своих отважных товарищей по оружию, Василия Колесникова, Никифора Кольцова, Петра Бекетова, разведать вожделенные земли Забайкалья, пути к ним, построил два новых форта на Ангаре, заставил вновь покоренные племена платить ясак, устроил на жительство 120 семейств поселенцев [948] .

Пашков был одной из московских разновидностей конкистадоров XVII века; то был человек, не знавший укоров совести, жадный до наживы, грубый, суеверный, но преданный своему делу с упорством, не щадивший ни себя, ни своих подчиненных. Покорение северной половины Азиатского материка было, на самом деле, не меньшим подвигом, чем покорение американских земель. В лице Аввакума этот Кортес должен был столкнуться с русским Арно, в меньшей степени богословом, но таким же непреклонным и совершенно безразличным к покорению Даурии и успешному ходу экспедиции, озабоченным единственно только спасением душ и полным жалости к немощной человеческой плоти, постоянно выступавшим против несправедливости, жестокостей, безбожия. В лице Аввакума Пашков столкнулся с воплощенным протестом церкви и христианской совести против аморальности. Столкновение должно было быть фатальным. Оно и не преминуло свершиться.

Собрали из главных сибирских городов 300 человек. Продовольствие, водка, боевые припасы, порох и пули были получены из Тобольска. К этой войсковой части Пашков присоединил и своих людей, набранных им самим, которых он сам снабдил вооружением, припасами и которым он сам платил жалование, с обязательством, что за это они ему уступят часть своей будущей добычи. Пашков вез с собой свои собственные вещи, съестные припасы, ткани, топоры, мелкие стеклянные изделия: все это предназначалось для обмена с туземцами. Это сочетание государственной службы и частного предприятия было обычным и законным в Сибири на всех административных ступенях и на всех стадиях колонизации [949] .

Оставались дощаники. Акинфов умножал трудности, запаздывал, уменьшал требуемое количество лодок. Пашков отказывался принимать плохо проконопаченные дощаники, чересчур плотный холст для парусов; требовал больше якорей и лодок. Ввиду ледохода время не терпело, если только экспедиция желала достичь Братского острога на Ангаре до конца навигации. Отряд нервничал, истощал запасы, пьянствовал и терроризировал горожан. В спорах, угрозах, в писании жалоб в Москву проходили недели и месяцы [950] . В результате Акинфов был снят и замещен Максимом Ртищевым, прибывшим 2 июля [951] . Наконец, 18 июля 1656 года небольшая флотилия из 40 дощаников покинула порт [952] .

В Енисейске Аввакум, находясь под двойным начальством – воеводы и начальника похода, пользовался некоторой свободой. Теперь же он был всецело в руках Пашкова. К несчастью, настроение последнего было испорчено с самого момента отъезда событием, показавшимся ему чрезвычайно плохим предзнаменованием. Московское постановление уполномочивало его взять командование над небольшими русскими отрядами, которые находились уже за Байкалом [953] . И вот, как раз когда поднимали якоря, одна лодка причалила к Енисейску. Из лодки вышел юный Иван Колесников, который доложил ему о тревожных событиях на Шилке: Кольцов покинул свой пост в Иргенском остроге; Василий Колесников – отец вновь прибывшего, также прибыл с Байкала, бросив свой острог, их люди взбунтовались, расхитили запасы пропитания и одежды и категорически отказались отправиться в Даурию. Это было, конечно, результатом происков Акинфова, но отсутствие дисциплины как таковой внушало не менее беспокойства [954] .

Несколько позднее, 8 августа, на Ангаре, или Большой Тунгуске, действительно встретились с Кольцовым и Колесниковым-отцом, которые плыли вниз по течению к Енисейску с отрядом приблизительно в 20 человек. Пашков подверг их очень строгому допросу, после которого он все-таки счел возможным завербовать себе около 15 казаков, не в качестве бойцов, но как рабочих. Однако отряд не успел еще достичь притока Илима, как эти казаки снова убежали по наущению вздорных людей – участников экспедиции из числа навербованных в Енисейске. Виновные были наказаны кнутом. Началось время страданий [955] .

Пашкову приходилось трудно, нужно было поддерживать порядок в отряде, состоящем из казаков, набранных из одиннадцати сибирских городов, из Верхотурья и Красноярска, часто назначенных вопреки предписаниям, деморализованных из-за долгих месяцев ожидания и бездействия, которые с тоской смотрели на предстоящие долгие годы жизни в оторванности от семьи и лишениях. Как раз в тот момент, когда люди заметили изменение маршрута, увеличилось недовольство в отряде. Инструкции предписывали плыть вверх по Илиму, чтобы достичь Лены и от туда Даурии через Олекму и Тугир: это был уже хоженый путь, вдоль которого находились, подобно вехам, сторожевые посты, внушавшие путешественникам уверенность. Пашков с этим не посчитался и продолжал плыть вверх по Тунгуске. Сейчас же после Байкала отряд должен был попасть в области мало разведанные, находившиеся под страшной угрозой нападений со стороны монголов. Пашков намеревался завладеть таким образом землями, пройденными ранее Бекетовым и его разведчиками; данное ему поручение всецело завладело его умом. Но у казаков были на этот счет иные соображения, и они осмотрительно придерживались буквы приказа. Отсюда возник ропот.

Аввакум на дощанике, предоставленном духовенству, не должен был входить в эти споры. Но известные всем его заслуги и его образ жизни не замедлили привлечь к нему (вероятно, с момента его пребывания в Енисейске) всеобщие симпатии людей из отряда, священником которого он был. Кроме того, как могли они не интересоваться несчастной и достойной Анастасией, отправлявшейся со своими четырьмя маленькими детьми в неизвестное будущее, полное опасностей и возможных страданий! А ведь все это только потому, что он, Аввакум, заступался за старую веру, разгромленную Никоном, одним из сильных мира сего, подобно этому жестокому Афанасию! Разве Аввакум мог умолчать о причине своей ссылки? Подчас самые суровые души являются самыми чувствительными к моральному превосходству. Несомненно, в отряде образовалась партия Аввакума. Пашков в этом не сомневался; не будучи в состоянии понять причину этого, он безотчетно подозревал запрещенного протопопа в разжигании неповиновения.

Вскоре это подозрение стало для него уверенностью. Около Шаманского порога, где поневоле все лодки вынуждены были останавливаться и принимать лоцманские распоряжения относительно перехода через пороги, отряд 15 сентября встретился с путешественниками, которые плыли вниз к Енисейску. В их числе были две вдовы, которые направлялись туда в Рождественский монастырь, чтобы там постричься. Пашков не посчитался ни с их обетом, ни с их возрастом – одной было шестьдесят лет, другой даже больше – и решил отдать их в жены своим казакам. Хотел ли он спровоцировать этим Аввакума? Или это было только фантазией сатрапа? Аввакум не мог согласиться использовать свой сан для освящения этой дикой и кощунственной затеи. Он сослался на каноны. Пашков не хотел отступаться. Житие нам сообщает, что Пашков, не сообразуясь ни с чем, отдал этих женщин своим людям.