Чтение онлайн

У следующего порога, так называемого Долгого, кормчие оказались бессильны: дощаники не следовали фарватеру, их несло на подводные камни… Суеверный Пашков вообразил, что присутствие запрещенного священника, «еретика», приносит его экспедиции несчастье. Для людей склада Пашкова не было ли самой большой ересью – неповиновение законным властям? Ему пришло в голову высадить Аввакума. Что же именно тут произошло? Рассказ Аввакума в его Житии и донесение Пашкова, которые хотя и расходятся в подробностях, не противоречат друг другу в корне и позволяют нам довольно правдоподобно восстановить всю картину.

Сначала Пашков не решается прибегнуть к силе, у него еще нет точных доказательств виновности Аввакума; этот протопоп ему еще импонирует; у него в Москве есть покровители. Поэтому он посылает к нему с приказом сказать ему: «Худо из-за тебя дощаник идет. Еретик ты! Поди по горам, а с казаками не ходи!» Хорошо было бы, думал, вероятно, Пашков, если бы он ушел по доброй воле! Но Аввакум, как, наверное, многие участники экспедиции, был поражен грандиозным зрелищем, которое представляла собой эта местность; для того, кто видел ласкающие взор холмы Григорова и Лопатищ и невысокие вершины Урала, эти громадные, почти отвесные стены, между которыми Тунгуска пробивала себе путь с диким ревом, эти непроходимые лесные чащи, где, очевидно, кишмя кишели дикие животные – представляли собой зрелище одновременно великолепное и страшное. Углубиться одному с женой и детьми в эти непроходимые чащи значило обречь себя на верную смерть. Аввакум не имел на это никакого морального права. Он ответил Пашкову «писаньицем», где советовал ему хорошенько поразмыслить о том, что он ему предлагал.

«Писаньице», вероятно, содержало несколько сильных выражений, а может быть, и угроз. Может быть также, он дал прочесть эту записку своим друзьям-казакам, может быть, он уведомил их каким-нибудь иным путем об угрожающей ему опасности. Это была вполне законная мера самозащиты. Он защищал не только свою жизнь, но и жизнь своей семьи. Во всяком случае, Пашков был совершенно искренно уверен, что его авторитету угрожает опасность. Вот как он изображает в донесении к царю и царевичу весь последовательный ход событий.

Прочтем после всего этого воспоминания пострадавшего [958] , и мы найдем еще много подробностей: обстоятельства ареста, пассивное сочувствие казаков, бесполезное вмешательство Еремея, сына воеводы, грубое обращение Пашкова: «Поп ли ты или распоп?», и его личная жестокость, пощечины, вырывание волос, удары чеканом по спине, семьдесят два удара кнутом, крик Аввакума: «Пощади!» и затем его гордый и насмешливый вопрос: «За что ты меня бьешь? Ведаешь ли?» Далее следовали удары по бокам; рассказ о том, как его закованным бросили на дощаник с покла жей и запасами, как он мок под осенним холодным дождем, как он в таком виде совершил страшный переход через Падун, третий и самый опасный порог. В Житии нет ничего, что не соответствовало бы официальному донесению.

Пашков опускает выразительные второстепенные подробности как несущественные и, тем более, не повествует о недозволительно грубом обращении, которое отнюдь не говорит в его пользу. Он довольствуется тем, что указывает на приведение наказания в исполнение и далее определяет состав преступления: подстрекательство военных к неповиновению. Он нагромождает улики, могущие подтвердить преступление. В действительности это улики слабые: почему он не дает текст «подметного» письма? Если оно было написано рукой Аввакума, можно ли было считать его «подметным» и «безымянным»? Крик отчаяния наказуемого: «Не бросайте меня!» – разве можно было принять его за призыв к восстанию? В силу вышесказанного мы не можем считать обвинение правильно обоснованным, чувствуется, что воевода всецело занят одним: приведением в исполнение наказания, отданного в минуту дикого гнева. Он жестокий человек: разве не набросился он на своего сына с мечом в руке? Он постоянно обзывает Аввакума расстригой, называет его уничижительным именем, называет так того, кого в Москве и в Тобольске именовали «протопопом Аввакумом». Он заставляет своих подчиненных подписаться под жалобой, где все в тех же выражениях повторяется вся история его «подметного» письма и обвинения его в подстрекательстве к восстанию [959] . Наконец, присутствие такого свидетеля его стесняет. От подобного человека можно ожидать всего, пишет он почти с комическим ужасом; отзовите его, разрешите мне покончить с ним, но ради Бога освободите меня от него! Само собой понятно, что казаки заканчивают свою одновременно написанную челобитную такой же просьбой: «Милосердый царь-государь, благоволи приказать твоему воеводе применить к этому разбойнику и подстрекателю, к расстриге Аввакумке твой строгий закон… боимся, как бы из-за него и мы не попали в опалу».

И, наоборот, Аввакум дает нам волнующий рассказ о своих страданиях и переживаниях, как во время, так и после выполнения приговора. Он умалчивает о причинах той тревоги, которую он мог возбудить в Пашкове; или, может быть, он просто забыл об этом после 16 лет перенесенных им нравственных терзаний! Но перед ним стоит яркое воспоминание: он видит себя, как он молится под ударами, дрожа от холодных потоков воды, испытывая боль во всех членах: последствия этого ужасного дня отзовутся через 8 лет, по его возвращении в Москву. И однако он от них оправился. Какая же закалка, почти сверхчеловеческая, потребовалась для этого бренного тела, чтобы пережить целый ряд мучений, кнут, холод, а вскоре и голод! Казаки будут умирать в Даурии как мухи. Аввакум же, с которым обращаются хуже, – выживет. Какая бьющая ключом жизнь в этой душе! Вера, непоколебимая и глубокая, одухотворяет его. Но на поверхности какое неистовство! Обезумевший протопоп обвиняет Бога: я защищал Твоих вдов, и вот как Ты со мной поступаешь! Поставленный перед проблемой зла, он не рассматривает ее как богослов или как метафизик, но как ропщущий верующий; он повторяет проклятия Иова. Только позднее он вспомнит христианское решение вопроса: перенесенное страдание очищает; испытание посылается избранным детям Божиим [960] .

1 октября флотилия прибывает в Братский острог. Аввакум брошен в холодную башню, где он остается полтора месяца забытым; затем его переводят в отапливаемое помещение, куда постоянно сажали недоимщиков из разных племен, не внесших соболиную дань. Однако он все еще был в цепях; пищу он получал через день, его мучила жажда, он был разлучен с семьей. Жена его была выслана за 20 верст от острога и отдана в полную власть злой бабе, которая все время ее ругала. Пашков сознательно шел на разлучение семьи; юный Иван, пришедший на Рождество проведать отца, был брошен на целую ночь в ту же самую башню и утром безжалостно отослан [961] .

В течение этого времени Пашков договорился с илимским воеводой, чтобы проложить с обоих концов новый путь: с одной стороны от Илимска, с другой стороны от Братского острога. По этому пути он приказал привезти на санях 141 четь ржи и другого зерна для засевания 150 гектаров земли [962] . Но тут из Даурии как раз пришли плохие вести: Полетай и его небольшой отряд перед своим бегством разграбили и сожгли Иргенский острог; после этого они сами были убиты, прежде чем смогли достичь океана через гиляцкий край.

После вскрытия рек отправились в путь. Это было в конце мая. 4 июня экспедиция была в Балаганском остроге. Поход начинался плохо, обещанное количество пороха, пуль и водки не прибыло по назначению, не хватало якорей, надо было изготовить 20 штук из деревянных окован ных железом сошников. Пашков обжаловал это, написав в Москву [963] . Наверное, Аввакум именно в это время смог поставить в известность своего архиепископа о понесенных им злоключениях [964] . С момента отъезда он обрел свободу. Но судьба его была предопределена: это теперь уже не был официальный священник, находящийся при военной части, окруженный известным уважением, сохранивший от своего прежнего положения некоторый достаток, имеющий с собой большую поклажу, а также и оплачиваемых им добровольных слуг; это был всего-навсего запрещенный священник, лишенный всех прав, равно и части своих книг, своего священнического облачения, обязанный неукоснительно выполнять все распоряжения; вскоре вынужденный, чтобы как-то существовать, постепенно продавать остатки своего имущества, постоянно зависящий от капризов воеводы и выполняющий требы только тайно и изредка. В таком жалком и униженном положении, которого он до тех пор еще никогда не испытывал и в котором он отныне как-то держится только благодаря собственному мужеству, Аввакум поднимает свой моральный авторитет и вызывает уважение со стороны всех его окружающих.

Начинались совсем большие трудности. Переправа через Байкальское море на 40 речных плоскодонных дощаниках не обошлась без происшествий. Протопоп со своей семьей снова чуть не утонули. А ведь дощаник их уже и раньше тонул на Тунгуске! Плыть вверх по Селенге было относительно легко. Но когда им пришлось плыть по Хилке, небольшой, быстрой и мелководной реке, они вынуждены были оставить дощаники и построить более легкие лодки, а затем и тянуть их лямкой, часто идя по воде из-за отсутствия тропы для тяги бечевой; порой так продолжалось целые дни, без отдыха. Аввакум не был освобожден ни от одной из этих тягот. Третья авария не оставила на нем с семьей ни единой сухой нитки. В то время как их вещи сохли на воздухе, они сидели и ждали, почти нагие. Пашков увидел в этом еще одно проявление бестактности. Он вознамерился еще раз приказать избить его. После трех месяцев усилий отряд дошел до болотистого плоскогорья, которое разделяет Байкальский бассейн и водосток Ледовитого океана от бассейна Тихого океана. В это время навигация как раз заканчивалась.