Чтение онлайн

— Ты должен знать правду. — Старик посмотрел на внука. В его глазах заблестели слезы. Он шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони. — Правду!

— Остолоп! — воскликнул Михаэль Кошенц, чувствуя в груди горячий комок. — Правду! Ты же на пятьдесят лет старше меня и до сих пор не понял, что молчание подчас умнее и порядочнее, чем десяток так называемых правд…

— Мальчик!

— Да, порядочнее! Наш мастер, например, выезжает на загородные прогулки всегда со всем коллективом, но при этом забавляется с одной из работниц. А дома у него отличная жена и двое маленьких ребятишек. Они сейчас строят дом и радуются предстоящему новоселью. Так вот попробуй туда пойти и сказать ей свою правду. Или расскажи ее мужьям, которые ничего не знают о своих рогах. Такие апостолы правды мне нравятся. А что потом? Развод. Дети остаются без отца. Женщина в отчаянии начинает пить. Почти готовый дом каким-нибудь прилично зарабатывающим дельцом будет куплен за бесценок… И это все из-за правды! Дерьмо это, а не правда! Пошли отсюда!

Михаэль круто повернулся, сделал несколько шагов, но внезапно замедлил движение, остановился и оглянулся на старика, который и не собирался следовать за ним.

— Я подожду на улице, у машины! — крикнул Михаэль и хотел идти дальше, как вдруг старик воскликнул:

— У него есть на это право! Немедленно иди сюда! — Его слова прозвучали как приказ, да это и был приказ.

Нехотя Михаэль повернулся. На памятник он и не смотрел.

— Тебя не интересует, как все было? — спросил дед.

— Нет, — ответил Михаэль холодно.

— И тем не менее я тебе сейчас расскажу, — сказал старик, — а ты будешь меня слушать.

Михаэль разглядывал голые сучья буков с таким вниманием, как будто пересчитывал их темные ветки.

— Они познакомились на пасху, твоя мать и он. — Дед кивнул на памятник. — С тех пор прошло более двадцати лет. Он служил в пограничной полиции, и его звали Жорж. Когда на следующий день он снова танцевал только с Маргот, парни затеяли драку и поколотили его. Однако в следующее воскресенье он явился вновь как ни в чем не бывало и опять танцевал только с твоей матерью. Все танцы. Тогда его приняли, как своего. — Старик замолчал, шмыгнул носом и вытер его рукавом своей ватной куртки.

— Он что же, был болен? — спросил Михаэль как бы между прочим. Взгляд его был устремлен на пару голубей, круживших над часовней, а затем улетевших в сторону деревни.

— Это был парень наподобие буйвола, мой мальчик. Ботинки он носил сорок пятого размера.

Выражение лица Михаэля изменилось. В глазах блеснула искра любопытства.

— Сорок пятого? — переспросил он. Это был его размер обуви, что доставляло ему кучу хлопот.

— Его убили, — сказал старик. Он посмотрел на черный, слегка сужающийся кверху, четырехгранный, пирамидальной формы, памятник. — Банда скотов, сволочи!

— Кто?

— Кто, спрашиваешь? Это некоторые из тех, с той стороны, кто ныне определяет, какое барахло должен носить такой, как ты, — ответил дед с горечью. — Кто внушает вам, какой длины должны быть ваши волосы, что правильно и что неправильно во взаимоотношениях людей, что вы должны наклеивать на стены собственной квартиры… — Он заметил, что внук все еще смотрит в сторону буков, и некоторое время помолчал. И когда продолжил свой рассказ, каждая его фраза содержала в себе одну из колючек, которые он как бы разбрасывал. — Там, на границе, может быть в десяти — двенадцати километрах отсюда, это и произошло. За семь дней до свадьбы. Во всем доме уже пахло пирогами. Я даже поссорился с лесником из-за двух сосенок, которые мы хотели поставить для молодоженов справа и слева от двери. Жорж думал, что это будет его последний выход в наряд перед отпуском, а также последний день холостяка. А выход-то получился последним в жизни. Из рощицы, с той стороны, раздались три выстрела. Стреляли из засады. Второму пограничнику зацепило плечо, а твоему отцу одна пуля попала в горло, а другая — в грудь… Он не хотел верить в то, что умирает, до самого конца. «Это неправда, — сказал он. — Я сейчас не могу умереть. Сейчас, когда для нас все только начинается…» Это были его последние слова. Подстрелили! Просто так, из ненависти!

— Может быть, это был сумасшедший? Или один из ходивших туда контрабандистов, опасавшийся, что они задержат его при возвращении?..

— Если бы Хильда Брайтенбах была еще жива, она могла бы показать тебе письмо своей сестры из Хернштедта. Там в одной из пивнушек они отмечали это событие как праздник. Убийцы и их свора. Словно после охоты. А платил за все старый Хельмрих, который потерял здесь свои двести двенадцать гектаров земли, лесопилку под Штутцбахом и пивоваренный завод в Хагеберге…

— Старые истории, дед! — Михаэль махнул рукой. — Хватит об этом! Пойдем. Если это тебе доставляет удовольствие, можешь за обедом рассказать дальше об этом… о нем.

— Но я хочу сделать это здесь, — ответил старик решительно. — Здесь, при нем!

— Он же все равно тебя не слышит!

— Зато ты слышишь!

В душе у Михаэля поднялась волна неудовольствия.

— Послушай-ка, дед, — сказал он, и с каждой новой фразой голос его становился резче, — я не знаю этого человека. Если у моей матери с ним что-то и было, это ее дело. Что касается меня, то у меня уже есть один отец и этого мне вполне хватает. А сейчас мне необходимо что-нибудь съесть, понимаешь? Поэтому я иду сейчас к машине и жду там ровно три минуты. Если ты хочешь побыть здесь еще, можешь не торопиться. Я на время отъеду, и позже мы встретимся в деревенском трактире. Я хочу поесть как следует, а на это потребуется время.

Старик смотрел вслед внуку до тех пор, пока он не исчез за деревьями и надгробными камнями, затем положил свой красный защитный шлем около могилы и сел. «Мне очень жаль, Жорж, — думал он. — Вероятно, сейчас уже поздно. Надо было бы приехать сюда несколько лет назад. Тогда, когда он еще только начинал отпускать шуточки по адресу тех, кто в конце недели выходил с голубым знаменем на субботники или как там еще. Пусть мальчик хорошо выспится, думал я тогда. Пусть гоняет на мотоцикле и слушает радио. И все-таки мне следовало бы рассказать ему, каким был ты. Половину лета ты выходил каждую свободную минуту на работы, чтобы в Бухфельдене наконец появился водопровод. Наградой тебе было рукопожатие бургомистра и кружка бесплатного пива после сдачи работы. А во время уборки картофеля ты восемь часов был в наряде, восемь часов спал и восемь часов проводил на тракторе. Из нас тогда никто даже и не подумал бы предложить вам за это деньги. Сегодня все по-другому, Жорж. Старые истории, заявляют некоторые. И если мы не натрем им раны солью, Жорж, тогда вначале наступит забвение, а затем придет и прощение, и в конце концов они и знать ничего не будут о том, что за эти двести двенадцать гектаров земли, за лесопилку и пивоваренный завод жирного Хельмриха заплачено вашими слезами и кровью. А потом они дойдут и до того, что будут стыдиться и, чего доброго, еще извиняться перед наследниками Хельмриха… Мне думается, я наделал кучу ошибок, Жорж. Так, во всяком случае, выглядит дело на сегодня!»

Высоко подняв воротник ватной куртки и засунув руки в ее рукава, как в муфту, маленький и согбенный, сидел старик у черного обелиска и неподвижно глядел на цветы крокусов, которые начали уже вянуть.

Единственный трактир в деревушке — «Золотая щука». Никто не знал, каким образом появилось это название, тем более что в радиусе десяти километров не было ни одного водоема, который привлекал бы рыболовов. Дед увидел мотоцикл внука уже издали. Он стоял у самого входа. С тех пор как они расстались на кладбище, прошло около часа.

Шесть чисто вытертых столов в маленькой комнате пустовали. За стойкой пожилой мужчина ковырялся в наполовину разобранном утюге. То, что он успел вытащить из него, лежало на разостланной под пивными кранами бумажной салфетке. Сквозь толстые стекла очков человек недружелюбно посмотрел на вошедшего, но вдруг лицо его просветлело. Он положил на стойку все, что держал в руках, вытер пальцы о старенькую фуфайку и выскочил навстречу деду. Крепко пожав ему руку, подвел к одному из столов у окна. Сказал, что давно ждет его и чрезвычайно рад увидеться перед смертью еще раз с одним из истинных бухфельденцев. Сейчас в деревне слишком много приезжих. Среди них есть даже несколько студентов. Что-нибудь поесть — это непростой вопрос. Собственно говоря, в «Золотой щуке» вот уже много лет не готовят обедов, поскольку его зятю и дочери пришлось бы туго из-за горожан, предпочитающих заказывать мучные крокеты. Но сегодня особый случай. В порядке исключения можно допустить, чтобы свиных отбивных, заготовленных впрок на целую неделю для бутербродов, разок и не хватило для всей семьи. Овощи и картофель тоже есть в достаточном количестве. А мальчик уже хорошо поработал за столом и насытился.

— Мальчик?

— Ничего удивительного при его росте, — заметил хозяин трактира. — Плечи, походка, а также манера цепляться носками ботинок за ножку стула — все это тотчас же показалось мне знакомым. Я спросил его, не бывал ли он раньше в Бухфельдене, так он посмотрел на меня удивленно и ответил, что он внук Густава Финка… и сын Ханса Георга Ловебера. Ну так вот, можешь себе представить…

— Он сказал, что он сын Ловебера?

— Конечно. Да ему и трудно это отрицать при его комплекции. А на еду набросился, как его отец когда-то. Помнишь, тогда на пасху? Семнадцать кусков торта с яблоками! Парень Шмидта съел только пятнадцать и не смог после этого даже встать со стула. А Жорж не пропустил ни одного танца. Да, это были времена… Подожди-ка, я принесу тебе поесть. Все стоит в духовке!