Чтение онлайн

Прижимистость ее не осталась незамеченной Белецким; после «откровенного разговора… на эту тему» он прибавил «Иксу» еще 200 рублей на личные расходы, но предупредил, чтобы тот не выделялся широким образом жизни, не увлекался слишком своим внешним видом. Должно было это укрепить и его семейное положение, так как семьей, как свидетельствует Белецкий, «он гордился и любил ее по-своему». И здесь Белецкий исходил из того, что интересы дела требуют заботиться об агенте. Малиновский отвечал на заботу «уважением» и свои обязанности «все-таки» выполнял [320] .

Ничье предательство, если брать агентов по РСДРП, не оплачивалось еще так щедро. Бывшему члену социал-демократической фракции III Государственной думы, секретному сотруднику Петербургского охранного отделения В.Е.Шурканову платили, например, сначала 100 руб., потом 125 [321] . Задним числом Белецкий признавался, что розыскные органы «скопидомничали», но в необходимости дифференцировать оплату услуг агентуры не сомневался. Чем же был столь ценен Малиновский — помимо или, вернее, с учетом его незаурядных способностей?

При переходе Малиновского в ведение департамента полиции Белецкий не потребовал от него привычных доносов на конкретных лиц. С этим справлялись сотрудники столичной охранки. Поэтому в петербургский период Малиновский «выдал» в прямом смысле этого слова меньшее число лиц, чем в Москве. Департамент полиции нуждался прежде всего в квалифицированной оценке политики РСДРП (примерно таков был в свое время и характер требований Герасимова к Азефу).

В одном из первых дневников агентурных сведений, полученных от «Икса» (от 18 декабря 1912 г.), содержалась информация сразу по нескольким направлениям: о составе бюро социал-демократической фракции (кроме председателя Чхеидзе, в бюро избрали Малиновского, Петровского и Скобелева); о готовившихся побегах с каторги; о предполагавшихся на время рождественских каникул поездках депутатов за границу: Бурьянова — к Плеханову в Сан-Ремо, Скобелева — к Троцкому в Вену, Малиновского, Петровского и Бадаева — в Краков к Ленину, после чего Малиновский хотел еще поехать на Капри к Горькому (об этом намерении Горький знал от Ленина и Крупской, но поездка почему-то не состоялась; чего ради хотел провокатор навестить писателя так и осталось неизвестным — возможно, чтобы познакомиться с его посетителями или заявить о себе как о представителе когорты рабочих лидеров, о появлении которых мечтал Горький).

Самое же важное для Белецкого заключалось в характеристике отношений внутри фракции: Малиновский сообщил, ссылаясь на письмо Ленина, что «можно бы 6 большевиков инспирировать, чтобы они своим поведением всю фракцию раскололи на больше-ников и меньшевиков», осторожно заметив, что это предложение Ленина могут в заседании за границей (то есть на Краковском совещании) провалить [322] . Прогноз, однако, не оправдался, Ленина Малиновский знал еще недостаточно.

Ценность именно этой информации вытекала из генерального замысла Белецкого, основанного, в свою очередь, на его представлениях о меньшевиках, большевиках и о Ленине, в частности, суть этого замысла Белецкий с большой обстоятельностью изложил в показаниях Чрезвычайной следственной комиссии, заявив не без некоторого самодовольства, что «изучил всесторонне» лагерь своих политических противников, в результате чего пришел к выводу: большевики одни не имеют достаточных сил и средств для нанесения серьезного удара правительству, тогда как со стороны меньшевиков намечается «стремление путем уступок идти на реальное полное слияние с большевиками». Понимая, насколько опасна «такая соединенная и сплоченная сила», Белецкий решил не допустить слияния и для этого проникнуть «в сторону наименьшего сопротивления» — в руководство большевиков.

На Малиновского возлагалась, таким образом, более серьезная задача, чем «простой осведомительный розыск», — он должен был сделать Ленина горячим сторонником идеи раскола с меньшевиками по принципу «разделяй и властвуй». Об уровне понимания директором департамента полиции вождя большевиков свидетельствует такая непривычная по стандартам советской апологетики его оценка; Ленин «при своем большом уме, партийной убежденности, фанатической ненависти к самодержавному режиму, все-таки был догматик, больше знал австрийскую, чем русскую действительную жизнь и не имел в самом себе качества борца-руководителя» [323] . Похоже, что это мнение сложилось не без влияния Малиновского, который не только «проникся намерениями» Белецкого, но и подлаживался к его взглядам. Между тем даже сопровождавший Белецкого как тень «протоколист» Виссарионов отдавал себе отчет в том, что раскол фракции произошел не только потому, что этого захотели в департаменте полиции, — он «как бы сам собой возник», хотя, подтверждал далее Виссарионов, «рознь» между депутатами, принадлежавшими к разным фракциям РСДРП, «признавалась [охранкой] допустимой и полезной» [324] .

В отличие от вице-директора департамента полиции, который называл, таким образом, оба фактора, определявших раскол, Ленин и в 1917 г. продолжал твердить лишь об одном из них — о директивах большевистского руководства, выполнявшихся Малиновским, как и другими большевиками. Даже после разоблачения Малиновского он не желал признавать, что тот в данном случае выполнял и совпадавшие с этими директивами требования департамента полиции, которому именно поэтому понадобилось переквалифицировать нефракционного социал-демократа в большевика, «рабски преданного» Ленину. Больше того, Ленин всячески подчеркивал, что раскол был предопределен; тем самым выпрямлялась не такая уж прямолинейная история РСДРП. «Что касается линии нашей партии, — объяснял Ленин членам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, — то линия эта, ведущая прямо и неизбежно к расколу с оппортунистами- меньшевиками, вытекала сама собой из истории партии с 1903 года, особенно из борьбы с «ликвидаторством» 1908–1910 годов, из крайнего обострения этой борьбы, после срыва вождями ликвидаторства в России решений январского «пленума» 1910 года»; поэтому «Малиновский всецело вел политику, намечавшуюся нами (мною, Зиновьевым и др.) на заграничных совещаниях и предопределявшуюся, как я уже сказал, историей большевизма» [325] .

Ленин имел в виду прежде всего два совещания с участием Малиновского, других депутатов-большевиков и партийных работников: Краковское, проходившее с 26 декабря 1912 г. по 1 января 1913 г. (8 — 14 января 1913 г.) и Поронинское — 23 сентября—1 октября (6—14 октября) 1913 г. Всего с 1912 по 1914 г. Малиновский приезжал в Краков и Поронин 6–7 раз, исправно информируя после каждой поездки департамент полиции о планах и деятельности партийного руководства. Вернувшись, например, с Краковского совещания, он не замедлил доложить, что Русскому бюро ЦК поручено организовать нелегальную типографию на Урале, получив на это деньги у золотопромышленника Конюхова, а также создать там областное бюро [326] .

Благодаря Малиновскому департамент полиции знал о финансовом положении «Правды» и на основании этих данных мог разрабатывать тактику ее преследований. Сверх того, он сообщал о намечавшихся к публикации руководящих статьях, об изменениях в составе редакции, о рассылке конфискованных номеров и т. д. [327] .

10 февраля 1913 г. полиция арестовала на квартире Г.И.Петровского члена Русского бюро ЦК «Андрея» (Я.М.Свердлова), нелегально проживавшего в Петербурге и выполнявшего с 22 января обязанности главного редактора «Правды». Выслеживали его давно. Накануне ареста Белецкий потребовал, чтобы Малиновский «выгнал Андрея» из своей квартиры. Малиновский, не ограничившись этим, назвал новое местонахождение Свердлова, куда сам же его и проводил, на прощанье напялив ему свою шапку — якобы для маскировки [328] .

Нарушение полицией депутатской неприкосновенности Петровского в момент ареста Свердлова послужило темой гневного запроса социал-демократов в Думе. Депутат — черносотенец Пуришкевич, напротив, призвал Думу «низко поклониться правительственной власти» и сожалел только о том, что обыск произвели у одного Петровского, «а нужно было сделать то же самое в одну и ту же ночь у всей социал-демократической фракции Государственной думы» [329] . Малиновский на сей раз промолчал.

Другой нелегал, член ЦК РСДРП «Коба» (Сталин), вернувшийся в Петербург из-за границы уже после ареста Свердлова, был арестован 23 февраля в зале Калашниковской биржи во время концерта, сбор от которого шел в фонд «Правды». Обнаружили его агенты петербургской охранки, но Белецкий заботливо предупредил Малиновского о предстоящем аресте, чтобы тот держался от «Кобы» «как можно дальше» [330] .

Очень горевал по поводу ареста Сталина сотрудничавший в «Правде» поэт Демьян Бедный. 25 февраля он писал Ленину: «… Позавчера «ввержен бысть» наш милый «дюша-грузинчик». Черти его принесли или какой дурак привел на свой» вечер». Это было прямо нахальством — идти туда. Я не знал о его пребывании в Питepe и был ошарашен, узревши его в месте людне. «Не уйдешь», — говорю. И не ушел… Изъятие грузина прямо сразило меня. У меня такое чувство, что я скачу по тропинке бедствий, как и всякий другой, кто будет способствовать обновлению редакции. «Кто-то» мешает и «кто-то» «сидит крепко». Как видно из письма, в Малиновском Демьян Бедный нисколько не сомневался, полагая, что и тот крайне озабочен невозможностью осуществить планы реорганизации «Правды», чтобы придать ей, как требовал Ленин, более непримиримое к «ликвидаторам» звучание: «…Все «нынешние» члены редакции сплотились в одну кучку. Так сплотились, что автономно в нее не войти не только мне, но и Роман — я вижу — пасует» [331] . Впрочем, трудно сказать, насколько изменилось бы направление «Правды» в случае, если бы «дюша-грузинчик» остался на свободе: раньше он не проявлял большой решительности в борьбе с «ликвидаторами», не отличаясь от других членов редакции-примиренцев.

…На волне горбачевской гласности, в период, когда объектом разоблачительной критики был преимущественно сталинизм, появилось большое количество публикаций на тему «Сталин-провокатор». В некоторых из них говорится и о Малиновском. Получается, что с момента возвращения Малиновского в Петербург в главном опорном пункте большевиков одновременно и даже совместно действовали два провокатора-члена ленинского ЦК. Но в отношении одного из них факт провокаторства давно установлен, тогда как о другом в этом качестве имеются скудные и небесспорные данные. На Западе материал, используемый для доказательства провокаторства Сталина, получил известность после XX съезда КПСС, но, несмотря на свою сенсационность, не был признан большинством специалистов убедительным. Все, что написано с тех пор в России и на Украине в пользу этой версии, крайне непрофессиональео: источники, привлекаемые для ее обоснования, рассматриваются как равноценные, одинаково достоверные; «выгодные» утверждения принимаются без какой-либо проверки или хотя бы внимательного прочтения, аргументы же критиков игнорируются [332] .