Чтение онлайн

– Прочитайте это вслух, – прохрипел Эмерсон.

Сайрус прочистил горло.

– «Риччетти заполучил мальчика. Это твой шанс; она пойдёт с тобой, если ты пообещаешь привести её к нему. Она должна украсть невидимое, иначе они попытаются остановить тебя, потому что не ходят во свете, как ты. ТА, которая охраняет врата подземного мира, дала нам знак. Не допусти, чтобы ОНА потерпела неудачу».

– О Боже, – вздохнула я. – Опять не то. Очередной эзотерический бред. От него не больше пользы, чем от записки Нефрет.

Эмерсон пригляделся к посланию.

– Здесь больше смысла, чем кажется, – медленно произнёс он. – Ты была права всё это время, Пибоди, и я надеюсь, что у тебя хватит великодушия, и ты воздержишься от упоминания об этом факте более десятка раз в день.

Моё сердце захлестнула волна восхищения и любви. Никто, особенно я, никогда не сомневался в том, что Эмерсон – самый храбрый из людей, но эта тихая стойкость требовала большего мужества, чем энергичные действия, к которым он обычно был склонен. Не менее спокойно и весело я ответила:

– Да, дорогой. И поздравляю тебя с такими быстрыми выводами.

– Вы не могли бы объяснить попроще? – поинтересовался Сайрус, потирая лоб. – Кажется, сегодня вечером я не очень сообразителен.

– Я поняла! – воскликнула Эвелина. – Есть две группы преступников, как ты и думала, Амелия…

– Шакалы и Гиппопотамы! – подхватила я. – А Гертруда – не Гиппопотам!

– Да! – Мы обменялись рукопожатием, и я похлопала её по плечу.

Уолтер уставился на жену, как будто она сошла с ума. Сайрус разинул рот. Эмерсон задумчиво посмотрел на меня.

– Пибоди, – протянул он, – на случай, если я недавно забыл об этом упомянуть: ты – свет моей жизни и радость моего существования. Идём, любимая, мы должны немедленно вернуться на дахабию.

Во время обратной поездки возможности для разговора не представилось; Эмерсон мчался сломя голову, и мы отстали от него на несколько минут. Я тут же поспешила в нашу комнату, где обнаружила, что он завернул несколько предметов одежды в каучуковый лист.

– Сегодня вечером оставайтесь в салоне, – сказал он, бросая свёрток на кровать и принимаясь расшнуровывать ботинки. – Если кто-нибудь следит, будет сложнее определить, сколько человек из нас присутствует.

– Нет смысла подробно объяснять. Эмерсон, ты должен идти?

– Сейчас лучше всего, пока след не остыл. Он может оказаться моим единственным шансом, Пибоди. Завтра в обычное время меня должны увидеть у гробницы. Проклятье, – добавил он, дёргая свою рубашку, – чем ты пришила эти пуговицы, проволокой, что ли?

– Возьми Абдуллу. Или Дауда. Прошу тебя, Эмерсон.

– А также плакат с моим именем, написанным чёрными буквами, – резко ответил муж. – Их лица хорошо известны в Луксоре.

– А твоё – нет?

Эмерсон улыбнулся мне.

– Я одолжил бороду у Рамзеса. Причём хорошую. Я оставлю Дауда с тобой, он тебе может понадобиться, и я не смею рисковать – нас могут увидеть, если он переправит меня. Поцелуй меня на удачу, любимая.

Я и так намеревалась сделать это в любом случае. Я простилась с ним с дружеским напутствием и бодрой улыбкой, но после того, как закрылась дверь... Однако к чему описывать мои эмоции или действия? Они не делают мне чести. Наконец я выпрямилась, снова нацепила улыбку на лицо и пошла искать Уолтера с Эвелиной.

Они ничего не знали о намерениях Эмерсона, как я, и ожидали нас на верхней палубе. Уолтер разозлился на брата за то, что тот оставил его, и на меня – за то, что я позволила ему уйти. Губы Эвелины дрожали, когда она смотрела на свободные стулья за столом. Стюард поставил шесть стульев, как обычно. Шесть – и осталось только трое. Сколько человек из пропавших когда-нибудь вернётся?

Я попросила Махмуда убрать посуду и принести еду в салон. К тому времени Уолтер немного успокоился; он извинился передо мной и согласился, что мы должны выполнять указания Эмерсона. Аппетита ни у кого не было. Однако мы заставили себя есть, чтобы соблюсти приличия.

Часто говорят – и я твёрдо верю в это – что Небеса не посылают нам испытания, превосходящие наши возможности. Едва прошёл час (хотя для меня, Читатель, длившийся умопомрачающе долго) с момента ухода Эмерсона, в течение которого я непрестанно размышляла о способах перенести предстоящие бесконечные часы, как Небеса пришли мне на помощь. Мои нервы были так напряжены, что голоса за пределами салона заставили меня уронить стакан и вскочить, как ошпаренную. Я знала эти голоса. Один из них принадлежал Махмуду, пронзительный и протестующий. Другой...

Я подбежала к двери и распахнула её. Махмуд держал извивающегося и сопротивляющегося мальчика за руку.

– Ты не можешь войти просто так. Иди и умойся, грязнуля, а я скажу Ситт...

Мальчик поднял лицо, искажённое дикой гримасой. Чёрные глаза расширены, смоляные кудри испачканы пылью, галабея изодрана...

– Отпусти его, – приказала я. – Давид, где Рамзес?

Прежде чем Махмуд смог подчиниться или Давид – ответить, Бастет вышла из тени на палубе, обдумала ситуацию и прыгнула на спину Махмуда. Махмуд закричал и отпустил руку Давида. Бастет спрыгнула и прошествовала мимо меня к обеденному столу.

Я втянула мальчика в комнату и закрыла дверь. Сначала я не могла заставить его ни сесть, ни связно говорить. Он без устали тянул меня за руку, требуя, чтобы я шла с ним.

Вмешалась Эвелина, мягко разняв наши руки.

– Перестань его трясти, Амелия. Давид, посиди здесь со мной. Я очень рада, что ты в безопасности.

– Но он – нет? Его нет здесь? – Напряжённое тело Давида расслабилось, когда она обняла его, и он прерывисто выдохнул.

– Расскажи нам, что случилось, – попросила Эвелина. – Расскажи нам, что ты знаешь. Говори по-арабски, это будет быстрее и проще.

Видимо, только она могла получить от мальчика разумный ответ. Он говорил простыми, повествовательными предложениями, с тревогой наблюдая за ней, как будто было жизненно важно, чтобы поняла именно она. Но Эвелина, казалось, понимала его без труда. Возможно, долгие разговоры между ними улучшили и её арабский, и его английский. Между ними, несомненно, возникли узы чего-то более тёплого и сложного, чем просто дружба.

Как я и думала, Рамзес решил взять на себя обязанность выследить Риччетти. Давид даже не пытался отговорить его; у него было совершенно непропорциональное уважение к способностям Рамзеса.