Чтение онлайн

Настоящий большевик-ленинец должен соображать, ориентироваться, ловить момент: где игра, а где она кончилась, нет ее, все, тю-тю, маманя. Игра это всегда что-то временное: есть начало, и должен быть конец. И ни у кого из них, отроков шестидесятых, мысли не возникало, что их игра может перерасти во что-то серьезное. Не смешно. Все это было и завершилось таким блестящим результатом - Октябрьской революцией. Игра, и не более того.

– Префет, орелики. Что нахохлились?
– Глаз хлопнул дверью лифта и помахал ладонью у плеча, мизинец у него не распрямлялся, оставался скрюченным.
– Шандец подполью. Поминки справляем?

– Потише, Виталик, в лоб быстро схлопочешь, - резко обернулась к нему Анка-пулеметчица.

– На какое, интересно, подполье намекает недобитый эсер, к тому же махровый анархист господин Глазков?
– прищурился Феликс Эдмундович Дзержинский.

– На какое? На ваше, уважаемый Феликс Эдмундович.

– Ладно, подполье. Подпольщик, - в сторону пришедшего развернул широкие плечи Лаврентий Павлович, - кайф гони...

– Какой кайф? О чем вы, крестный?
– Глаз натурально изобразил удивление, обвел всех наивным взором. Значит, права Лариска: ей только дай пулемет, быстро порядок наведет.

– Анархия - мать порядка!
– с улыбкой фокусника Глазков извлек из внутреннего кармана пижонской куртки "фаус-патрон" - ноль семьдесят пять литра краснухи.

– Где купил?
– спросил Бугор.

– В гастрономе на Курском.

– Подвезли. Мы ходили, не было. Дай сюда. Не умеешь.
– Бутылка перешла в руки Берии.
– Кто участвует?

– Я крепленое не буду, - сказала Кухарка, управительница народным государством.
– Виталик, что ты про поминки тут вспомнил.
– она прищурилась. В шахте лифт прополз вверх.
– Умер кто-нибудь, что ли? Мы не поняли.

"Анархист" Глазков внимательно следил за действиями Бугра - по неписаному закону первый стакан тому, кто принес. Берия чтил закон. Он протянул неполный стакан Глазу, тот ухнул его залпом, скривил розовое лицо, ему дали карамельку.

– А то, Ларисочка дорогая, - придя в себя, заговорил анархист Глазков, - что и Ольга, и Паша - все знают о вашем подполье.

– Ну и что?
– удивился Дзержинский.
– Мало ли кто чего знает. Я, например, первый раз слышу. Какое такое подполье, Михаил Иванович? Слюшай, о чем рэчь, нэ пайму!
– уже Иосиф Виссарионович обращался к Калинину, к тому же Андрею Назарову, который мог быть в зависимости от ситуации и Бонч-Бруевичем, и Луначарским, и Ногиным, и рабочим Иваном Бабушкиным. Пусть, слюшай, сэбэ шта хотят, знают, мы от народа нэчиго нэ скриваем, а тэбья за язык падвэсим.
– Сделал паузу и выразительно посмотрел на Глазкова.
– Штоба лишнэго нэ балтал. Харашо минья поньял?

– Виталенька, а откуда, интересно, ты знаешь, что они, и классная, и директор, знают?
– ехидно улыбаясь, полюбопытствовала Кухарка-пулеметчица.

– Откуда все, оттуда и они.

– А что все знают?
– не отставала Кухарка.
– Расскажи нам, пожалуйста.
– Улыбка не сходила с ее чистенького личика с аккуратным маленьким носиком. Она отворачивается к окну: совершенно не интересно, что скажет Глаз.

– Думаешь, не специально Паша так все подстроил на утреннике? В школе никто не знал!
– Глаз не мог скрыть восхищения конспирацией директора.
– Вы играете? Они тоже играют, понятно? Кончайте вы со своими подпольями, фракциями! Все - приехали.

– А мы никуда и не уезжали, - обернулась от окна Кухарка.

– Подожди, Ларис.
– Дзержинский вернул пустой стакан Берии.
– Ты на что все время намекаешь, Виталик? Не стесняйся, скажи, мы послушаем. Все свои.

– Я не стесняюсь, - пожал плечами Глаз.
– Нашли себе жмурки. Никак не расстанутся.

– Жмурки? А ты что нашел?
– Дзержинского задело, он вступил в принципиальный спор.
– Что ты тогда к нам все время приставал, лез, просил: ребята, возьмите меня, я тоже хочу в Игру! Не было, скажешь?

– Это, Виталик, не жмурки, - сказал Первый Космонавт в истории человечества Андрей Назаров. Они недавно с Глазковым подрались в туалете из-за желтого шарикового карандаша "бик", привезенного Андрею отцом из его первой загранкомандировки в ГДР. Глазков чуть не плакал, что у него нет такого.
– Между прочим, это история наша. Мы хотим ее знать. Вот и все, Виталик. Спасибо за угощение.
– Назаров ехидно улыбнулся.

– Ой-ой, история! Историки, ё, тоже мне! Не могу! Знать они захотели. Ну и что вы узнали в этой истории? Вся история: Революция да Отечественная война. Чего тут знать-то?

– Тебе какое дело? Что ты так переживаешь?

– Никакое. Я не переживаю. Вам Ленина сегодня показали? Показали. Что-то веселья не вижу по торжественному случаю - дня рождения основателя первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян!.. Топайте в театральное училище. Бороды приклеите и будете из школы в школу на такси: "Учиться, учиться, учиться!"

– Кончай, слышь, Виталь. Тебя не трогали, нечего задираться.
– Берия, когда выпивал, старался говорить тихо, чтобы не было заметно, что принял. Черту не пересекай, а то, знаешь, можно и схлопотать. Ты меня понял?

Именно на уроках истории и обществоведения (это называлось "принимать участие в работе Думы") "фракция" заводилась и вела себя неосмотрительно. И если, скажем, надо было рассказать о каких-то моментах культурной программы, проводимой большевиками в первые годы после революции, требовался доброволец, то Женька Ергаков (он изображал одного персонажа, у которого было несколько десятков псевдонимов и партийных кличек, кроме всем известной - Ленин) громким шепотом вызывал: "Луначарский, Анатоль Василич, врежь за культурную революцию. Не подведи большевиков!"

Поручение лидера надо выполнять - фракция ждет. Назаров тянул руку и "врезал" все, что успел вычитать, конечно, не в учебнике, а в тех книгах, что специально приносила его маман из своего благословенного института "при ЦК КПСС", где еженедельно давали продуктовые заказы с мясной вырезкой, конфетами "Мишка" и телячьими сосисками, а само учреждение "активно работало над подготовкой очередного тома истории партии". В случае, если "подпольщику" грозила четверка, поведение исторички, считалось, носило тенденциозный характер и подвергалось активному "опротестованию" и "даже бойкоту". Фракция поднимала базар на предмет, что ставить за такой блестящий ответ четверку - несправедливо, лучше не ставить в журнал вообще ничего, а спросить данного товарища в следующий раз, он к тому времени подготовится, чтобы получить заслуженную пятерку.

– Нехорошо получается - большевику ставить такую низкую оценку по истории КПСС.
– Жека делал картинный жест к потолку.
– А мы ведь все тут большевики.
– Он обводил взглядом класс (пусть кто-то скажет: нет, я не большевик, ну-ка, пусть попробует).
– А истинному большевику-ленинцу не пристало получать недостойную его высокого звания оценку. Вы, пожалуйста, поймите нас правильно.

Учителя теряли дар речи и на всякий случай ставили пятерки. Не составляло труда вычислить, кто входил в "подполье": по остальным предметам "подпольщик" мог заваливаться с треском, но не по истории и обществоведению. Это была попытка, казалось им тогда, прикоснуться к чистым идеалам Великой Революции. Хоть так, по-своему, примерить пусть только имя человека из когорты легендарных фигур, принявших участие в кардинальной переделке мирового порядка.