Чтение онлайн

– Ну, может быть, сюртук и панталоны?
– спросил портной.

– Вот и хорошо, пусть будет сюртук.

– Какую материю предпочитаете?

Это для меня было еще сложнее покроя. Откуда мне знать, какие у них здесь материи?

– Ну, что-нибудь такое, качественное, неброских тонов, - выкрутился я.

– Темное предпочитаете или светлое, ваше благородие?

– Не то, чтобы темное, но и не очень светлое, - задумчиво ответил я, воспользовавшись вкусом Петра Ивановича Чичикова, уважавшего неопределенность.
– Вы, голубчик, сами сообразите, я вам доверяю. Мне нужно платье, что бы крестьяне меня чертом не считали, и дворяне не шарахались. Подберите что-нибудь скромненькое и со вкусом.

Фрол Исаевич понимающе кивал головой. Потом поднял новые проблемы с отделкой и пуговицами. Вслед за тем мы долго обсуждали фасон рубашек: не то чтобы партикулярные (что это еще такое?), но и не очень военные. С бельем я покончил довольно быстро, заказав два "дворянских" комплекта и отказавшись от любых обсуждений фасонов.

Как и всякий специалист, тем более русский, портной обожал поговорить на профессиональные темы, ставящие непосвященного в нелепое положение: или со всем соглашаться и кивать, или спорить, не понимая, с чем.

– Стежки изволите предпочитать двойные или одинарные?
– пристал ко мне Котомкин.

– Делайте двойные.

– Так толсто будет.

– Тогда одинарные.

– А не куце ли станет глядеться?

После решения теоретических вопросов, начались обмеры, с постоянными отвлечениями на особенности пошива моей необычной одежды, продолжающей производить на Фрола Исаевича шоковое впечатление. Я и сам, можно сказать, впервые в жизни обратил внимание на строчки, оверлоки, отделку петель и т.п. Представить, что все это с таким же качеством можно сделать вручную, было невозможно.

О цене мы не говорили, хотя этот вопрос меня и занимал. Тянуть деньги у Антона Ивановича на экипировку было неловко, халявничать, пользуясь крепостной зависимостью Котомкина, тем более. Как заработать деньги в чужой эпохе, я не представлял. Пришлось оставить этот вопрос открытым, понадеявшись на популярное понятие "авось".

Фрол Исаевич собирался шить на месте, в имении, вызвав себе в подмогу подмастерьев. Нужно было его прилично устроить.

Я пригласил ключницу и поручил портного ее заботам.

Все время визита Аля просидела на лавке со своим шитьем в руках, не вмешиваясь в наши переговоры.

– Ну, что, - спросил я ее, - не напугал я его?

– Не напугал, он думает, что ты "не от мира сего", как Христос, прости меня Господи, - сказала она и перекрестилась.
– Еще у него беда большая, дочь единственная помирает. В людской ему сказали, что ты меня и толстого барина от смерти спас, он все хотел попросить за дочку, да робел.

– А что он за человек, как тебе показался?

– Хороший человек, нет у него на душе зла.

– Тихон!
– позвал я.

Нетрезвый слуга просунул голову в двери и икнул.

– Пойди, приведи портного.

– Чичас, - пообещал Тихон и, опять икнув, исчез.

– Как ты себя чувствуешь?
– спросил я Алю.

– Хорошо.

– Ничего не болит? Голова, в груди?

– Спасибо, Алеша, все хорошо.

– В город со мной поедешь, дочку портного лечить?

Аля скромно потупила глаза:

– Поеду, коли возьмешь.

– Куда же я без тебя...

Наш разговор прервал осторожный стук в дверь.

– Войдите, - пригласил я. Вошел Фрол Исаевич.

– Изволили звать, ваше благородие?

– Изволил. Скажите, что там с вашей дочерью приключилось?

Вопрос портного напугал. Он остолбенелыми глазами смотрел на меня, пока не взял себя в руки.

– Помирает дочка, ваше благородие, сюда ехал, не чаял, что по возвращении в живых застану. Совсем плоха.

– Что с ней?

– Не могу знать, ваше благородие, должно быть, лихоманка. Ее немец лекарь пользует. Уже пять раз кровь отворял, не помогает. Знахарки ходят. Молебны я заказывал, а ей все хуже и хуже... Барин, я слыхал, ты мертвых воскрешаешь, аки Спаситель Лазаря... Век стану Бога молить... Шестеро деток было, все преставились, окромя Дуии. Да и та, видать, не жилец...

Он заплакал, беззвучно глотая слезы, и опустился на колени.

– Бросьте, Фрол Исаевич, как не стыдно. Никаких мертвых я не воскрешаю. Живым, по мере сил помогаю, это правда. Только безо всяких чудес.

– Спаси, барин, дочь, чем хошь отслужу, - попросил портной, так и не вставая с колен.

– До города далеко ли?

– Рядышком, рядышком, - радостно сказал он, отирая слезы.
– Верст пятнадцать будет... с гаком. На двуколке часа в два доедем, а там и платье тебе спроворим, и барышне твоей.

Он так разволновался, что перестал добавлять в конце слов вежливое "-с" и Алю, одетую в холщовую рубаху, назвал не "девкой", а "барышней", что, как я заметил, ей чрезвычайно понравилось.

– Алешенька, поедем...
– попросила она сладким голоском.

– Тихон!
– закричал я.

– Чего изволите?

– Где барин?

– С гостями и девками в баню пошел.

– Что, и поп с ними?

Тихон хмыкнул и кивнул.

– Известно.

– Передашь барину, как вернется, что я с Котомкиным в город уехал и Алевтину с собой взял, как освобожусь, вернусь. А сейчас ступай на конюшню и вели конюху заложить двуколку Фрола Исаевича.

Собраться нам было, только подпоясаться. Портной уступил мне свой дорожный плащ, и я наконец смог снять душный парчовый халат. Аля собралась было нарядиться в "новое" платье, но я уговорил ее поехать в старом сарафане, чтобы не смущать людей.

Когда экипаж заложили, мы вышли во двор. Двуколка представляла собой примитивный безрессорный экипаж с двумя огромными колесами и одним сидением со спинкой, на котором с трудом могло поместиться три человека. От тряски седоков спасали только кожаные подушки, набитые конским волосом.

Котомкин сел за кучера, мы умостились рядом и тронулись в путь.

Везла нас симпатичная гнедая лошадка. Было около пяти часов вечера, солнце еще и не думало смирять свой пыл, так что в дорожном плаще портного оказалось жарко.

Мне тряская езда по пыльной грунтовке не нравилась, но Аля, впервые путешествующая в сознательном возрасте, была в восторге. Мало того, что ее провожали завистливые взгляды всей наличной на тот момент дворни, но впереди ждал огромный, загадочный мир - было от чего трусить и торжествовать.