Чтение онлайн

Забрать нас должны были на этом же месте через пять дней. Если что-то пошло бы не так — болезнь или травма, — у нас был аварийный радиомаяк для немедленной эвакуации.

Несколько дней перед этим мы с Питом посещали занятия в центре выживания ВВС в Панаме, где эксперты рассказывали, чего ждать в джунглях. Нам показывали, какие растения и животных можно есть, а каких — избегать. Однажды во время занятий в аудиторию выпустили огромного удава, который тихо скользнул под парты. О его присутствии мы узнали, лишь когда он поднял голову на три фута от пола и уставился на нас. Я всегда ладил со змеями, и с нашим классным гостем мы поладили так хорошо, что перед отъездом из Панамы мне подарили одного из её детёнышей — он вылупился из кладки незадолго до этого, — и я привёз его домой в портфеле.

В джунгли мы взяли штатный комплект выживания «Джемини»: несколько кварт воды, сухие пайки, мачете, огневой набор с магниевым воспламенителем и вату для розжига. Каждый имел при себе нож выживания, специально разработанный для космической программы Бо Рэндаллом — ведущим знатоком ножей. Стальные кованые, они были очень прочными и годились для самых разных дел.

Выжить в джунглях оказалось несложно — лишь бы не было предрассудков насчёт еды. Мы сумели заманить плотоядных пираний в маленькие ручьи (ладно, признаю — использовал Пита в качестве наживки) и поймать их прежде, чем они добрались до нас. Крючками нам служили булавки, леской — шнур из аварийного комплекта, приманкой — насекомые. Пираньи на открытом огне поджаривались очень даже неплохо. Мы также распробовали ящериц и змей — варёных или жареных. В общем, мы ели всё, что двигалось медленнее нас.

Дождь шёл практически не переставая — в полном соответствии со словом «тропический лес». По ночам становилось промозгло и холодно. Для ночлега мы срубили молодые пальмы, использовали стволы как каркас, сплели из огромных пальмовых листьев крышу и подвесили под ней гамаки из нейлона. В первую холодную и сырую ночь я достал из снаряжения маленькую бутылочку Grand Marnier — самолётного размера. Мы сидели в гамаках и передавали её друг другу, делая крохотные глотки, чтобы растянуть удовольствие как можно дольше.

Однажды утром мы с Питом шли по узкому гребню, когда из полога джунглей бесшумно появились пятеро индейцев чоко с голым торсом, в набедренных повязках и с духовыми трубками. Ростом они были пигмеи — примерно до нашей груди, — но хорошо сложены и явно не промах.

Мы стояли лицом к лицу.

Мы с Питом растянули самые широкие улыбки, на какие были способны.

Индейцы говорили по-испански — как и я, — и оказались очень дружелюбными. Когда я объяснил, зачем мы здесь и к чему готовимся, они озадаченно посмотрели на небо, потом на нас. Думаю, им было не по себе от мысли о том, что мы ели или, может быть, курили в этих джунглях.

На поясе у каждого висел кожаный ремень, с которого свисало мачете, почти волочившееся по земле. По другую сторону — пара маленьких кожаных кисетов. Как мы узнали, в них хранились стрелы, смазанные кураре, — растительным нервно-паралитическим ядом, убивающим крупную дичь за секунды, — и вяленое мясо для охотничьих вылазок.

Наши новые друзья задержались на несколько дней и показали нам тропические премудрости. Меня поразило, как они могли свалить летящую птицу одним сильным выдохом в духовую трубку. Я осторожно спросил, применяют ли они отравленные дротики в бою. Они сказали, что стычки с другими племенами случаются очень редко — что, учитывая их меткость, было большой удачей.

Они также показали нам, как ставить силки на мелкую дичь — например, паку, такую здоровенную крысу с бобровидной головой весом килограммов пятнадцать. Мы обходили этих грызунов стороной, полагая, что связываться с ними не стоит. Но мясо оказалось вкусным — что-то вроде оленины. С помощью наших проводников меню заметно расширилось — до настоящего пира из дичи, фруктов и салатов. Мы с Питом, наверное, стали первыми астронавтами, которые поправились во время курса выживания в джунглях.

Оказалось, что предводитель нашей маленькой охотничьей группы был вождём племени. Нас приняли с королевскими почестями в деревне — хижины из травы и пальмовых листьев, построенные куда лучше наших, но тоже временные. Кочевой народ: жили на одном месте месяц-два, потом уходили, как поколения предков до них. Перед нашим отъездом деревня устроила нам торжественные проводы с подарками, пением и обрядовыми танцами.

В течение нескольких лет после этого, в том числе благодаря нашей встрече, племя продолжало помогать командам выживания из авиационного центра ВВС в Панаме. В знак признательности за помощь, оказанную стольким нашим лётчикам и авиаторам, вождь племени — тот самый, которого мы встретили на горном гребне, — был вызван в Вашингтон в начале 1980-х годов и получил медаль от президента Буша.

Начиная с «Джемини» администратор НАСА Джим Уэбб решил, что американские корабли не должны иметь имён. Мы все уважали Уэбба и ценили его способности, но спорили с ним постоянно. Решение «обезличить» космическую программу стало нашим главным камнем преткновения. Он хотел, чтобы полёты обозначались только номерами — «хочу, чтобы полёты выглядели как можно более технично», — объяснял Уэбб. Серьёзный просчёт: именно человеческое измерение, а не наука и электронные достижения, давало публике что-то своё, близкое, за что можно переживать.

Мы всё время пытались уговорить Уэбба изменить решение. Пит придумал назвать наш корабль «Леди Бёрд» в честь жены президента Джонсона. Мы рассчитывали на одобрение — всё-таки имя Первой леди. Но НАСА отказало.

За несколько месяцев до полёта я упомянул Питу, что никогда не служил ни в одной воинской части без нашивки. Пит — тоже. Мы немедленно решили: раз уж так, у нашего полёта хотя бы нашивка будет.

Тесть Пита вырезал из дерева модель фургона «Конестога» — любимого транспорта первопроходцев минувшей эпохи. Нам показалось, что крытый фургон хорошо символизирует первопроходческий характер нашего полёта. Поскольку задача миссии была — восемь суток в космосе, дольше, чем когда-либо летели США или Советский Союз, мы придумали девиз «Восемь дней или лопнем», наложили его на изображение «Конестоги» и сдали рисунок в местную мастерскую. Те изготовили несколько сотен нашивок. Мы с Питом пришили свои на правую грудь скафандра.

За два дня до старта Джим Уэбб, прилетевший из Вашингтона, пригласил нас в Хьюстон на ставший уже традицией предстартовый ужин у Боба Гилрута, назначенного главой нового Центра пилотируемых полётов.

Мы с Питом прыгнули в Т-38 и полетели в Хьюстон.

Центр управления полётами перебрался с мыса в Хьюстон, и наш полёт стал вторым пилотируемым, которым управляли с нового места. Переезд — чистый лоббизм: могущественный Линдон Джонсон обеспечил его своему родному штату, ещё будучи лидером большинства в Сенате. Несколько миллиардов ушло на размещение Центра пилотируемых полётов в Хьюстоне. Ещё сотни миллионов добавили накладные расходы, связанные с тем, что Стартовый пункт управления остался во Флориде (с самого начала американской космической программы было решено запускать ракеты над водой, чтобы не подвергать опасности населённые пункты), а ЦУП, принимавший управление сразу после старта, находился в тысяче миль — в Техасе. Симуляторы и другие дорогостоящие системы пришлось дублировать, не говоря уже об астронавтах и техниках, которые постоянно мотались между мысом и Хьюстоном. Справедливости ради: рассматривались и другие места, и Хьюстон отвечал всем критериям — в том числе расположению на побережье с возможностью принимать грузы по воде и близостью крупного университета с пулом квалифицированных научных консультантов.

За ужином я решил, что обязан рассказать Уэббу о нашей нашивке «Восемь дней или лопнем»: нечестно было давать ему узнать об этом с удивлением или из прессы.

«Джим, ты отобрал у нас имена кораблей — и, как тебе известно, никто из нас не в восторге», — сказал я. — «Мы с Питом хотим придать нашему полёту индивидуальность и разработали очень симпатичную нашивку миссии».

Уэбб чуть не впал в истерику. Нашивка прямо нарушала его политику обезличивания программы. Спор разгорелся настолько, что в какой-то момент мы с Гилрутом физически разнимали Уэбба и Пита — глава НАСА и один из его астронавтов остановились на волосок от рукоприкладства.

Когда Уэбб успокоился, я объяснил: мы с Питом никогда не служили ни в одной воинской части без нашивки. «Это не только для тех, кто летит, — продолжал я, — это для сотен людей, которые работали с пусковым оборудованием, обслуживали глобальную сеть слежения и делали всё остальное, что нужно для успешного полёта. Нашивка говорит миру: эти люди работали на "Джемини-5"».

Уэбб спросил, есть ли нашивка у меня с собой.

К сожалению, захватить её мы не подумали.

Он попросил назавтра переслать одну в Вашингтон. «Посмотрю и приму решение», — сказал он.