Прыжок веры
Шрифт:
Примерно тогда, вероятно, и начали строить Зону 51 в пустыне Невады. До сих пор понятия не имею, чем они там занимались — и занимаются, — потому что ни разу не разговаривал ни с кем, кто признал бы, что работал в Зоне 51. Впрочем, то же самое можно было сказать и о сверхсекретной программе U-2, когда я был к ней причастен на Эдвардс. О U-2 тоже никто не говорил, и он оставался одним из самых тщательно охраняемых секретов холодной войны — пока один не был сбит во время фоторазведывательного полёта над Советским Союзом.
Что касается Зоны 51, я надеюсь, что ВВС проводят там испытательные полёты на совершенно необычных летательных аппаратах — может, даже на тарелках с революционными двигательными системами. Хотелось бы верить, что наши деньги и усилия тратятся не зря и что мы получаем такого рода помощь от развитых цивилизаций. А кто первым привёз домой снимки загадочной Зоны 51?
Астронавт из космоса.
7. КОСМОНАВТЫ И ДЕБРИ АФРИКИ
В разгар космической гонки с Советским Союзом мы объявили перемирие.
Астронавты всегда хотели познакомиться с космонавтами — и те, по нашим сведениям, тоже. Мы знали, что Государственный департамент и КГБ несколько раз тихо пытались свести нас вместе, но так и не нашли способа это сделать.
Меня, признаться, забавляло: правительства двух сильнейших держав мира, нацелив друг на друга ракеты с ядерными боеголовками и готовясь при необходимости уничтожить друг друга, с удовольствием устроили бы встречу астронавтов и космонавтов. Видимо, они считали, что покорители космоса — это что-то вроде родственных душ.
Возможность представилась после «Джемини-5»: президент Джонсон отправил нас с Питом Конрадом с дружественным визитом в Грецию и Африку. ЛБД даже одолжил нам свой самолёт — «Борт номер один». Время от времени нам давали его и поводить.
Вылетели мы на следующий день после церемонии в Белом доме и проезда в колонне по столице. Нас с Питом представили на совместном заседании Конгресса, где мы вкратце рассказали о нашей миссии. Мне сказали, что я стал первым действующим военным, дважды выступившим на совместном заседании, — весьма иронично, учитывая, что НАСА когда-то всерьёз беспокоилось о моих ораторских способностях.
Мы остановились в Афинах, куда нас пригласили рассказать о нашем полёте на 16-м Международном астронавтическом конгрессе — собрании космических специалистов со всего мира. Перед моим выступлением ко мне подошёл Джулиан Шир. Это был тот самый сотрудник НАСА по связям с общественностью, с которым у меня вышел конфликт: после полёта на «Меркурии» он хотел, чтобы я зачитал его заготовленную речь перед Конгрессом. К тому времени мы уже стали добрыми друзьями.
«Гордо, здесь два космонавта. Они первыми выходили в открытый космос».
«Вот как?»
Я знал, что командиром той миссии был Павел Беляев — как и я, ветеран двух космических полётов. Его напарник Алексей Леонов стал первым и на тот момент единственным человеком, совершившим выход в открытый космос: открывшим люк корабля и вышедшим в открытый космос для внекорабельной деятельности.
«Когда закончишь выступление — иди прямо по центральному проходу», — сказал Шир. — «Они сидят в первом ряду справа. Подойди и пожми руки».
Момент спонтанный — упускать нельзя.
Когда после речи я двинулся к русским, удивлённый Беляев встал — вместе с Леоновым. Мы пожали руки и улыбнулись друг другу.
Зал взорвался аплодисментами.
В тот вечер греческая королевская семья — король Константин II и королева-мать Фредерика — устраивали для нас с Питом закрытый коктейльный приём. После исторического рукопожатия во второй половине дня королева в последнюю минуту решила пригласить на приём и космонавтов.
Пока мы с Питом стояли рядом с советскими коллегами, один фотограф так рвался сделать снимок, что перевалился через балконную перегородку и с грохотом свалился прямо на королеву. Та не пострадала, но была явно не в восторге.
Языков друг друга мы не знали, но Беляев говорил немного по-испански и по-немецки — как и я, выучивший немецкий во время службы в Германии. Так что объяснялись вполне неплохо. За ужином мы с Беляевым обменялись наручными часами, которые носили в своих космических полётах. Это стало началом дружбы, продолжавшейся вплоть до внезапной смерти Беляева от пневмонии несколько лет спустя.
Я пригласил космонавтов на следующее утро позавтракать в своём хорошо обставленном гостиничном номере. (Обычно в командировках мы останавливались в скромных мотелях и гостиницах по «суточным», но для этой поездки нам был дан приказ жить на широкую ногу.) Сразу, продолжая только что возникшую традицию, Пит и Леонов обменялись специальными ручками, которыми пользовались на своих миссиях. Потом сели обсуждать космос за яичницей, беконом и кофе. В этой импровизированной обстановке и зародилось рабочее взаимодействие между астронавтами и космонавтами — то, что продолжается по сей день.
В то время космические программы обеих стран находились примерно на одном уровне. (Позже мы стали их обгонять в ходе программы «Джемини», а когда дошли до «Аполлона» и лунных миссий — вышли вперёд и уже не оглядывались.) Советские ракеты были значительно мощнее наших: на сорок-пятьдесят процентов. Поэтому им не нужно было заниматься той микроминиатюризацией, которой занимались мы, — делать приборы и системы более компактными и многофункциональными. Например, у нас один прибор переключался и давал показания нескольких разных систем. У Советов были большие старые одноцелевые приборы, некоторые с подводных лодок б/у.
Наши новые российские друзья ценили ту открытость, с которой США вели свою космическую программу, и нашу готовность признавать неудачи и частичные провалы. Теперь, один на один — или, скорее, двое на двое, — космонавты ответили нашей откровенности своей.
До нас доходили слухи о том, что советская сторона потеряла людей в космосе, — и оказалось, это правда. Космонавты рассказали нам: двое погибли из-за отказа электрики — при входе в атмосферу разгерметизировались и кабина, и скафандры. При такой потере давления наступает удушье — но кроме того, клетки разрываются изнутри, буквально разрывая тело на части. Единственное утешение: это происходит быстро — двадцать-тридцать секунд в лучшем случае.
Беляев и Леонов рассказали нам всё о выходе в космос. Первые взволнованные слова Леонова, когда он вытолкнулся через люк в открытый космос: «Человек плывёт свободно в космосе!» Тридцатилетний подполковник советских ВВС, опытный парашютист, лётчик-истребитель и спортсмен мирового класса признался: красота, открывшаяся внизу, мгновенно его оглушила.
«Страха я не испытал, — сказал он. — Только ощущение бесконечного простора и глубины Вселенной».
Пока СССР утверждал, что двадцатичетырёхминутный выход Леонова прошёл без сучка и задоринки, мы с Питом услышали иное. Пройдя через шлюз и выйдя в открытый космос, Леонов обнаружил, что его скафандр под давлением раздулся и стал очень жёстким (возможно, скафандр был велик), и согнуть руки и ноги или как-либо иначе управлять движениями стало почти невозможно. В борьбе с этим он перегрелся от напряжения, а на обратном пути застрял в шлюзовой камере. Вырваться ему удалось только после того, как он стравил часть воздуха из скафандра — отчаянный и рискованный шаг, — чтобы лучше двигать руками и ногами. Выпусти он слишком много — мог задохнуться.