Прыжок во тьму
Шрифт:
Готовясь слушать Москву, мы приняли решительные меры и привлекли новых людей, отстранив всех, кто мог иметь хоть какую-нибудь связь с Бероуном. К счастью, таких оказалось немного.
Наступило 12 декабря 1943 года. Благодаря нашей оперативности нам слово в слово удалось записать текст Договора. Нелегко было записывать сквозь помехи слова диктора, читавшего первую статью Договора: «Высокие Договаривающиеся Стороны, согласившись взаимно объединиться в политике постоянной дружбы и дружественного послевоенного сотрудничества, так же, как и взаимной помощи, обязываются оказывать друг другу военную и другую помощь и поддержку всякого рода в нынешней войне против Германии и всех тех государств, которые связаны с ней в актах агрессии в Европе».
Невозможно передать, с каким волнением и гордостью читали мы полный текст Договора, сверенный со всеми стенограммами и записями. Читали снова и снова, слово за словом. Договор свидетельствовал о признании Чехословакии независимым государством со всеми правами и исторически сложившимися границами, существовавшими до Мюнхена. Он опрокидывал утверждения немцев и коллаборантов, что Чехословакия будет стерта с карты мира, и давал достойную отповедь Западу, вынашивавшему планы всевозможных конфедераций.
Теперь оставалось как можно скорее познакомить людей с этими радостными сообщениями. Мы написали короткий комментарий, записали отклики зарубежного радио и послали связного с рукописью к товарищам в Голешовицы, где размножали «Руде право». Уже к вечеру 13 декабря благодаря самоотверженной работе товарищей Вейднера, Стейниха, Яна Свободы, Формановой и Шварцовой был выпущен внеочередной номер газеты, его нетерпеливо ждали распространители, чтобы передать по разным уголкам страны.
В эти дни «Руде право» переходило из рук в руки. Товарищи переписывали его, размножали и распространяли, так что тираж газеты значительно увеличился. Один номер проходил через пятьдесят и более рук, пока читать его становилось невозможно.
Сообщение о заключении Договора получило широкий отклик в народе. Повсюду рабочие читали статьи Договора. Они понимали, что близится конец фашизму, что грядет свобода.
«Читал? Слышал? — повторяли в эти дни бессчетное количество раз. — Советы с нами, они никогда не предадут нас… Уж теперь-то дни гитлеровцев сочтены».
Любовь к Советскому Союзу росла. Возрастал боевой дух народа, становился решительнее его отпор оккупантам, консолидировалось сопротивление. Трудовой народ и все патриоты понимали, что наступает время победного наступления на гитлеровцев и их приспешников. Особенно активно стала выступать молодежь.
Партия еще энергичнее повела борьбу против коллаборантского правительства, против политики выжидания. Она выпустила обращение к молодежи, призывая тех, кому исполнился двадцать один год, уклоняться от приказа ехать на работу в Германию. Эти призывы стали призывами дня.
Если первая статья Договора говорила о взаимной помощи, то третья вселяла уверенность в будущее: «Подтверждая свою довоенную политику мира и взаимной помощи, выраженную в их Договоре, подписанном в Праге 16 мая 1935 г., Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются, что в случае, если одна из них оказалась бы вовлеченной в послевоенный период в военные действия с Германией, которая возобновила бы свою политику „Дранг нах Остен“, или с каким-либо из государств, которое объединилось бы с Германией непосредственно или в какой-либо иной форме в такой войне, то Другая Высокая Договаривающаяся Сторона немедленно окажет Договаривающейся Стороне, вовлеченной таким образом в военные действия, всяческую военную и другую поддержку и помощь, находящиеся в ее распоряжении».
В этом была гарантия того, что позорный Мюнхен не повторится, что не повторится 15 марта 1939 года, когда фашистские кованые сапоги затопали по нашей земле.
Да, у нас есть союзник, который нас не предаст. У нас есть сильный брат, который плечом к плечу с нами будет стоять в счастливые времена и не покинет в черную годину.
Поэтому в наши сердца так глубоко запало: «С Советским Союзом на вечные времена!»
О товарище Нелибе мы узнали подробности. В гестапо его подвергли жестокому, зверскому допросу: били, жгли раскаленным железом, подвешивали вниз головой, втыкали в тело иглы, пытаясь заставить говорить. Товарищ Нелиба выдержал. Тогда его, связанного, стали возить по деревням и селам Подебрадского района, чтобы отыскать следы к его партизанскому отряду.
В Висках, как и во всех деревнях, согнали всех жителей на деревенскую площадь. Гестаповцы хотели выяснить, где скрываются партизаны и кто их поддерживает. Большинство жителей не знало об этом, а те, кто знал и поддерживал движение Сопротивления, молчали. Так и стояли люди, храня упорное молчание.
Гестаповцы грозили сравнять Виски с землей, всех жителей расстрелять, а школу сжечь. Трудные минуты пережили люди. Они по горькому опыту знали, что это не только слова, не только угрозы.
Гестаповец прокричал:
— Сообщите нам все, что вы знаете, ничего вам за это не будет, не заставляйте нас применять насилие!
Люди молчали.
Гестаповец продолжал:
— Нам все известно, он всех вас выдал.
Изуродованного Нелибу вытолкнули из машины.
— Вот он, кто продал вас всех, так чего же вы не сознаетесь? Расстреляем всех и все сожжем, если будете молчать!
Наступила страшная минута.
И Нелиба, собрав последние силы, выпрямился и прохрипел:
— Граждане, не верьте им. Врут они. Ничего я им не сказал.
Едва он произнес эти слова, как гестаповцы набросились на него, повалили, начали бить ногами, полумертвого бросили в полицейскую машину.
Еще какое-то время они угрожали. Потом уехали и больше не появлялись.
Из всего этого ясно было одно, что ничего конкретного о партизанском отряде гестаповцам не известно и что арест товарища Нелибы связан с арестами в Плзне.
Из членов семьи Нелибы никого в живых не осталось. Выходцы из Обецницы под Пржибрамом, они во время оккупации перебрались в Виски. Поэтому-то и гестапо приехало туда.
С Нелибой мне довелось встретиться еще раз. Но тогда уже я был арестован.
В октябре или ноябре 1944 года во время очередной переброски из Панкраца во дворец Печека нас посадили в автобусе рядом. Товарища Нелибу уже год держали в тюрьме. Он прошептал мне:
— Руда, обо мне говорят, что я предал, не верь этому и скажи об этом товарищам. Зачем только они так долго там оставались!
Передаю дословно сказанное им.
Радость, вызванная мощным наступлением Красной Армии и заключением Чехословацко-Советского договора, придавала новые силы. Случаи саботажа военного производства участились. Несмотря на то, что на заводах работали по одиннадцать — двенадцать часов, производительность труда падала. Это было немалозначащим фактором. Достаточно вспомнить, что промышленность Чехословакии еще до войны достигла такого потенциала, что вполне могла вооружить миллионную армию. Снижение производительности труда на 30–40 % являлось весьма чувствительным ударом по немецкой оборонной мощи. Самой действенной формой саботажа считалось производство некачественной продукции. Не только мы знали, но затем и фашисты убеждались, что на фронт идет оружие, из которого зачастую нельзя стрелять.
Коммунистическая партия оказывала большое влияние — порой недостаточно оцененное — на так называемых тотальников. Наши коммунисты и в Германии призывали людей к активным формам саботажа, к тому, чтобы они использовали свой рабочий «опыт» для снижения производительности труда, чтобы вносили в производство хаос и беспорядок.
Вместе с тем из Германии бежали чешские рабочие, почти половина людей тайком возвращалась домой. Частые бомбардировки немецких городов создавали благоприятные условия для этого. Особенно молодежь умело использовала налеты авиации и разбегалась. Нам катастрофически не хватало оружия.