Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней
Шрифт:
Чаще всего фрейдизм приурочивает рождение истерического характера к эдипальной стадии. Однако многие психоаналитики не были удовлетворены таким генетическим объяснением истерии. О. Фенихель считал, что созидающим истерию является кастрационный страх [275] . Л. Израёль усмотрел в истерии возвращение к пре-эдипальным оральным фантазиям [276] (т. е. к детскому садизму). С. Ментцос вообще отказывается обсуждать фиксированность истерического характера на какой-то одной из фаз психогенеза: истерия может быть выходом и из эдипальной, и из оральной, и из нарциссистской ситуаций [277] . Итак, фрейдизм, даже поправляя своего учителя, не рискнул пуститься на поиски специфически истерических начал истерии. Истерик смешивается то с эдипальным психотипом, то с кастрационным, то с садистом, то с нарциссом. Но у каждого характера есть свой пункт фиксации в детстве, собственнаяисходная точка, без которой та неотъемлемая психическая собственностьсубъекта, что называется характером, не могла бы возникнуть. Остается только удивляться тому, сколь устойчива в психоанализе внутренняя противоречивость.
275
Otto Fenichel, Hysterien und Zwangsneurosen,Darmstadt 1967 (Nachdruck der Ausgabe Wien 1931), 21 ff.
276
Lucien Isra"el, 1. Die unerh"orte Botschaft der Hysteric,2. Aufl., aus dem Franz"osischen von P. M"uller, P. Posch (= L’hyst'erique, le sexe et le m'edecin, Paris 1976), M"unchen, Basel 1987, 252 ff. Оральная регрессия приписывалась истерику и другими учеными — ср., например: Wilhelm Reich, Charaktcranalyse(1933), K"oln, Berlin 1970, 224 ff; J. Marmor, Orality in the Hysterical Personality. — Journal of American Psychoanalytic Association,1953, № 1, 656–671.
277
Stavros Mentzos, op. cit., 29 ff.
1.2.2.Инфантильная истеричность (мы имеем в виду не больных истерией детей, но всякого ребенка [278] ) располагается между садистской и эдипальной стадиями психогенеза (т. е. приходится на возраст между двумя с половиной и четырьмя годами). Ребенок, пытавшийся в свой садистский период (см. подробнее в следующей части книги) возобновить распавшийся симбиоз, избежать самостоятельности, вернуться к матери или к ее суррогату, в конце концов смиряется с мыслью о том, что искомый им объект потерян для него. Главная проблема истерика — неопределенность объекта. Он дан (как мать или ее заместительница) и не дан в одно и то же время. Одно-однозначное отношение субъекта с объектом теряет свой смысл. Отрицанием этого отношения оказывается одно-многозначная связь. Ребенку на истерической фазе безразлично, с кем он себя объединяет. Так складывается логика панкогерентности [279] . Одно из ее проявлений — детская эгоцентрическая речь, которую исследовали Ж. Пиаже и Л. С. Выготский: ее адресат — мир, всякое лицо [280] .
278
Cp: о болезненной истеричности у детей: Elisabeth Klo"e, Hysterie im Kindesalter.Entwicklung des kindlichen Hysteriebegriffes, Freiburg 1979, passim.
279
Ср. о преэдипальном возрасте: «During the second, third, and fourth years of life he < ребенок. — И.С.>optimally acquires certain controls and achieves some degree of independence and autonomy. During this period, moreover, he expands his capacity for one-to-one relationships, thus adding to his own ego identifications» (Elizabeth R. Zetzel, The so called good Hysteric. — International Journal of Psycho-Analysis,1968, Vol. 49; 257). Если ребенок освобождается от одно-однозначного отношения с матерью, то как он может его же и усиливать? Из отказа от какого-то типа связи никак не вытекает ее интенсификация. Логика процитированного рассуждения недоступна нашему разумению.
280
Регресс символистской личности к детской эгоцентрической речи описала З. Гиппиус на примере Розанова: «С блестящей точностью у Розанова „выговаривается“ (записывается) каждый данный момент. Пишет он — как говорит: в любой строке его голос, его говор, спешный, шепотный, интимный. И открытость полная — всем, то есть никому» (Зинаида Гиппиус, Живые лица(1922), С.-Петербург 1991, 114).
Истерический ребенок не ведает, чего он хочет. Он не знает своего желания. Он преодолевает, таким образом, инстинктивность как таковую (инстинктивному существу его объект предзадан). В своей борьбе с биологической предопределенностью субъект расстается на совершаемом им истерическом шаге развития с Es, с отприродной потребностью иметь конкретный объект. Человек символистского времени одинок: «Сознание безысходного одиночества и мистический страх перед собою — вот главные тоны нашего я» [281] , — сокрушался Анненский в статье «Бальмонт — лирик».
281
И. Анненский, Книга отражений,Москва 1979, 101.
Э. Кречмер думал, что большинство истерических реакций диктуется человеку тем, что тот не может интеллектуально справиться с некоей ситуацией и попадает во власть инстинктов. Э. Кречмер отстаивал убеждение,
…dass gewisse hysterische Reaktionstypen zu allgem ein tierischen Instinkten nahe Beziehung haben… [282]
Наше мнение диаметрально противоположно только что пересказанному. Животные не бывают истериками. Человек разражается истерической вспышкой гнева вовсе не из-за того, что им владеет инстинкт, но по обратной причине, которая состоит в том, что он не может реализовать свою инстинктивность, найти для Es приложение в мире объектов. Попросту говоря, истерический гнев, как и прочие проявления истерии, свидетельствует о бессилии субъекта утвердить себя в объектной среде. Тело, не направляемое силой инстинкта, перестает быть тем, что биологически дано субъекту, и ищет себя там, где оно отсутствует [283] . В момент истерической ярости оно выходит за свои пределы, рвется из себя, увеличивая количество своего наличия в мире за счет повышения голоса, усиления жеста, чрезмерной подвижности. Но оно может и как бы исчезать, окаменевать, терять динамику.
282
Ernst Kretschmer, Hysteric, Reflex und Instinkt(1926), 4. Aufl., Leipzig 1946, 20.
283
Описывая детское поведение в возрасте от двух с половиной до четырех лет (именно этот возрастной интервал является, с нашей точки зрения, истерической фазой психогенеза), Ю. С. Кестенберг отмечает желание детей выяснить, где они были до рождения (Judith S. Kestenberg, Two-and-a-Half to Four Years: From Disequilibrium to Integration. — In: The Course of Life,Vol. III, 42–43).
В каких бы соматических аномалиях ни выражалась истерия: в нечувствительности к боли, в расстройстве дыхания, в судорогах и конвульсиях, в мнимой беременности и пр., и пр., тело выступает для истерика в качестве не егоорганизма, в качестве достояния, не ему или не только ему принадлежащего [284] . «Я» истерика неконгруэнтно его телу. Истерическое тело атопично, неважно, как эта атопичность сказывается: в том ли, что «я» стремится создать дополнительную, избыточную соматику (интенсификация моторности, воображаемая беременность); в том ли, что органы тела меняются местами (превращение телесного входа в выход в случае истерической рвоты); в том ли, что тело оказывается неспособным к бытию в пространстве (становится квазипарализованным, теряя дыхательные или двигательные возможности) [285] .
284
Греч, «hysteria» = «матка». Античная интуиция выбрала для обозначения истерического заболевания название того органа, которое служит местом, где в теле возникает новое тело. Общая история понятия истерии, начиная с античности, была изучена тщательно и многократно — см., например: Ilza Veith, Hysteria: The History of a Disease,Chicago 1965, passim. Истерия бывает коллективной (массовая паника) именно потому, что в коллективном теле нам легче всего уступить собственную соматику Другому.
285
Здесь уместно указать на то, что эпоха символизма интересовалась кликушеством (см., например: Н. В. Краинский, Порча, кликуши и бесноватые.С.-Петербург 1900, passim (отдельный оттиск из журнала «Русский медицинский вестник»). Кликушество случалось у русских женщин после их вступления в брак или после родов, т. е. после потери телом его целостности. Этот вид истерии, обусловленный не столько характером ее носителей, сколько преходящими обстоятельствами, был результатом временной утраты телесной идентичности. Кликуши подражали в церквях голосам животных. Они имитировали животных, чтобы восполнить недостачу инстинктивности, становящуюся заметной тогда, когда субъект более не может идентифицировать себя со своим телом. Ремизов заново переписал один из кликушеских текстов XVII в., «Повесть о бесноватой жене Соломонии»: Алексей Ремизов, Бесноватые.Савва Грудцын и Соломония, Париж 1951. Об изображении истерии в самой «Бесноватой Соломонии» ср.: Waiter Koschmal, Die «befleckte Empf"angnis» Solomonijas. Zur k"unstlerischen Gestaltung einer russischen Barockerz"ahlung. — Psychopoetik…,15 ff.
Если взять соматику символистов, то мы отыщем здесь истерические симптомы и патологического свойства (например, нервный тику Бердяева), и искусственные, составляющие своего рода поэтическую кинетику эпохи (ср. экзальтированную жестикуляцию и танцевальные эскапады Белого или, напротив, подчеркнутую застылость, статуарность, как бы парализованность тела у Блока).
Исступление для символистов — психооснова любой формы деятельности, даже научной. Вот как дефинировал познавательный акт Белый:
«Выхождение из себя» есть экстаз, понимаемый нефигурально, реально <…> Выхождение «я» в сферу мысли — экстаз. [286]
1.2.3.У истерика нет никакой роли. Он не разыгрывает чужую роль, он не знает своей. Истерик — тот, кто выпадает из роли, если она ему достается. Этим объясняется многое в поведении символистов. Для поэта-символиста обычно прекращение поэтической деятельности, которое могло быть и полным, как в случае А. Добролюбова, ушедшего в народ и организовавшего собственную секту [287] , и временным, связанным с переквалификацией, с обращением к иным занятиям (допустим, к научным, которыми увлекался, в частности, Белый). Культуролог Гершензон, отрекшийся от своего увлечения культурой в диалоге с Вяч. Ивановым, — не случайная фигура в символистском стане [288] . Выпадение из роли происходило в символистской практике и многими иными способами. Так, Брюсов напечатал свою мистификацию «Стихи Нелли» не только отдельной брошюрой, на которой не было его имени, но и в собрании своих сочинений, разоблачив себя тем самым как мистификатора [289] . Красноречивое описание истерического отказа от роли (поэта, жреца Аполлона) дает Л. Д. Блок, рассказывая о последнем периоде жизни ее мужа:
286
Андрей Белый, На перевале, II.Кризис мысли, Петербург 1918, 38–39. Ср. интерес символистской эпохи к экстатическим сектам: Д. Г. Коновалов, Психология сектантского экстаза, Сергиев Посад 1908, passim.
287
По воспоминаниям Бердяева (Н. Бердяев, Самопознание(Опыт философской автобиографии), Paris 1949, 215), сектанты-добролюбовцы обрекали себя на молчание, каковое хорошо известно как один из симптомов истерии. С судьбой А. Добролюбова сходна жизненная история Л. Семенова (см. подробно: Л. Д. Семенов-Тянь-Шанский и его «Записки». Публ. З. Г. Минц и Э. Шубина. Вступит, статья З. Г. Минц. — Ученые записки Тартуского Госуниверситета,вып 414. Труды по русской и славянской филологии, XXVIII. Литературоведение, Тарту 1977, 102–108).
288
Ср.: М. О. Гершензон и В. И. Иванов, Переписка из двух углов,Москва, Берлин 1922, 10 и след.
289
См. подробно: И. П. Смирнов, Диахронические трансформации литературных жанров и мотивов(= Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 4), Wien 1981, 221–223.
…у него в начале болезни была страшная потребность бить и ломать <…> раз утром <…> он ходил, ходил по квартире, в раздражении, потом вошел из передней в свою комнату, закрыл за собой дверь, и сейчас же раздались удары и что-то шумно посыпалось. Я вошла, боясь, что он себе принесет какой-нибудь вред; но он уже кончил разбивать кочергой стоявшего на шкапу Аполлона. Это битье его успокоило, и на мое восклицание удивления, не очень одобрительное, он спокойно отвечал: «А я хотел посмотреть, на сколько кусков распадется эта грязная рожа». [290]
290
Л. Д. Блок, Были и небылицы,подготовка текста И. Паульманн, Bremen 1977, 85.
Если истерику и свойственна театральность, то вполне особого рода. Она преследует цель показать, что роль, исполняемая истерической личностью, вовсе не подходит ей. Истерик не бывает удовлетворен своей социальной и любой иной идентичностью. Он гипорепрезентативен. Он имитирует так, что не совпадает полностью с лицом, которому подражает. Символистские теории театральности, несмотря на вариативность, равно требовали от актера, чтобы он не отождествлял себя с ролью. Брюсов ратовал за отказ от миметического театра, от воспроизведения на сцене естественного поведения, настаивая на всего лишь иллюзорности театрального зрелища:
…Никакой режиссер не будет в силах «обмануть» зрителя, ни заставить его поверить, что перед ним жизнь, а не «представление». [291]
Для Сологуба конечный итог исполнительского искусства заключался в сбрасывании надетой актером маски:
Играя, играю куклами и личинами, — и зримо для мира спадают личины и покровы, — и таинственно открывается единый Мой лик… [292]
Ранний Мейерхольд планировал такой театр, в котором актер был бы дистанцирован от роли за счет сокращения двигательной активности (ср. истерический паралич):
291
В. Брюсов, Реализм и условность на сцене. — Театр.Книга о новом театре. Сборник статей, С.-Петербург 1908, 247.
292
Ф. Сологуб, Театр одной воли. — Театр…,195.
…Нужен Неподвижный театр <…> Техника Неподвижного театра предпочитает нежест, чем жест общего места, жест вообще. Техника Неподвижного театра та, которая боится лишних движений, чтобы ими не отвлечь внимания зрителей от сложных внутренних переживаний… [293]
Волошин сравнивал театральную игру со сновидением, призывая актера к выходу из жизненности:
…законы театра тождественны с законами сновидения. [294]
293
Вс. Мейерхольд, Театр (К истории и технике). — Театр…,153.
294
Макс. Волошин, Лики творчества,Ленинград 1988, 355.