Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней
Шрифт:
2.2.3.Будучи преддверием эдипальности, обсессивность реабилитирует реализм, отвергавшийся ранними символистами, откуда, например, некрасовские ноты в «Пепле» Белого, увлечение шестидесятниками у Блока.
Если ранние символисты делали мир зависимым от субъекта, от творческой инициативы личности, то поздние, делая упор на сверхличном, видели в субъектном лишь отображение объективно данного. Вяч. Иванов писал:
Кто проникся <…> пафосом самоискания, тот уже не знает личного произвола: он погружается в целое и всеобщее. [322]
322
Вяч. Иванов, По звездам,52. Ср. сходное распределение значений субъектного и объектного у К.-Г. Юнга: «Das kollektive Unbewusste ist alles weniger als ein abgekapseltes, pers"onliches System, es ist weltweite und weltoffene Objektivitat. Ich bin das Objekt aller Subjekte in v"olliger Umkehrung meines gew"ohnlichen Bewusstsein, wo ich stets Subjekt bin, welches Objekte hat»<подчеркнуто автором. — И.С.> (С. G. Jung, "Uber die Archetypen des kollektiven Unbewussten (1935).
– In: C. G. Ju., Grundwerkin neun B"anden, Bd. 2, Olten 1984, 94). К.-Г. Юнг поставил свои архетипы на место животных инстинктов. Архетипы регулируют человеческое поведение так же, как инстинкты направляют животное (см. особенно: С. G. Jung, Theoretische "Uberlegungen zum Wesen des Psychischen(1947). — In: C. G. Ju., op. cit., 42 ff). Теряемая истерико-обсессивным характером инстинктивность отбрасывалась и символистским (истерико-обсессивным) психоанализом. Это высказывание как будто приходит в противоречие с тем фактом, что для Фрейда инстинкт (Trieb) был важнейшей категорией, с помощью которой объяснялись особенности человеческой психики. Не забудем, однако, что у Фрейда инстинктивность сама себя отрицает. Его инстинкт нацеливает субъекта на объект (деструкции или любви), с тем чтобы потом превратиться в собственную противоположность (чем сильнее мы хотим разрушить объект, тем более Thanatos обращается на нас самих (= мазохизм); эдипальное влечение к матери трансформируется в кастрационный страх и т. п.). Развитие психоанализа от истерического (Фрейд) к обсессивному (К.-Г. Юнг) началось с представления о том, что инстинкт в человеческом мире не имеет одной и только одной цели, и завершилось подстановкой в позицию инстинкта иной (архетипической) силы.
Различение двух типов символизма заставляет нас поставить вопрос о том, в каких диахронически несходных вариантах выступают уже проанализированные нами характеры — кастрационный и эдипальный. Учение о характерах, однако, столь неразвито, что ответ на этот вопрос приходится отодвинуть в будущее.
Символисты первого поколения критиковали обсессивность своих младших соратников. В брюсовском «Огненном ангеле», чьей жизненной подоплекой была влюбленность Белого в Нину Петровскую [323] , обсессия предстает в виде бесовства, которым одержима героиня этого романа, Рената. Демонизм раннего символизма стал для него негативной величиной, когда он заговорил о позднем. "Uber-Ich выступает для старших символистов как такая сила, которая лишь подавляет волю индивида, превращает его в орудие чужих желаний: в рассказе Сологуба «Тело и душа» изображено некое могущественное лицо, которое способно проникать в чужую психику с тем, чтобы захватывать ее в свое злоумышленное владение.
323
О прототипах «Огненного ангела» см. подробно: С. С. Гречишкин, А. В. Лавров, Биографические источники романа Брюсова «Огненный ангел». — Wiener Slawistischer Almanach,1978, Bd. 1,79–99; Bd. II, 73–96.
D1. Садоавангард
«О, как убийственно мы любим…»
I. Два садизма
«Кружевом, камень, будь,
И паутиной стань:
Неба пустую грудь
Тонкой иглою рань».
1. Недоступный объект
1.1.1.Отдельные явления в культуре раннего авангарда уже были опознаны в научной литературе как садистские по своему психическому складу или как близкородственные садизму.
Э. Фромм («The Anatomy of Human Destructiveness», 1973) взял «Футуристические манифесты» Маринетти примером некрофилии, отнесенной им к тому же классу «злокачественной разрушительности», что и садизм [324] . А. К. Жолковский детально проанализировал садистские мотивы, наполняющие поэзию Маяковского, более того: составляющие, согласно исследователю, ее единственное содержание [325] . О садизме Маяковского писали и раньше, впрочем, имея в виду не смысл его поэзии, но факты его бытового поведения. Б. Лившиц следующим образом вспоминал о розыгрыше, который Маяковский учинил после их совместного обеда, притворившись, что забыл дома деньги:
324
Э. Фромм не ограничивает эстетическую некрофилию только «Футуристическими манифестами», но и не уточняет при этом, какие именно иные произведения принадлежат к тому же разряду (здесь и далее цитируется немецкий перевод «Анатомии человеческой разрушительности»): «Literarischen Niederschlag fand der Geist der Nekrophilie zum erstenmal in F. T. Marinettis Futuristischem Manifestvon 1909. Die gleiche Tcndenz kann man in weiten Bereichen der Kunst und Literatur der letzten Jahrzehnte feststellen, in denen eine besondere Faszination durch alles, was verrottet, unlebendig, destruktiv und mechanistisch ist, zum Ausdruck kommt» (Erich Fromm, Anatomie der menschlichen Destruktivit"at,"ubers. von L. und E. Mickel, Reinbek 1977, 27; ср. также: 386–390); о мотивах агрессии в итальянском футуризме см. также: John J. White, Literary Futurism.Aspects of the First Avant-Garde, Oxford 1990, 295 ff.
325
А. К. Жолковский, О гении и злодействе, о бабе и о всероссийском масштабе (Прогулки по Маяковскому). — А. К. Жолковский, Ю. К. Щеглов, Мир автора и структура текста.Статьи о русской литературе, New York 1986, 255–278.
Мое замешательство доставляло ему явное наслаждение: он садически растягивал время, удерживая меня за столом, между тем как я порывался к кассе, намереваясь предложить в залог мои карманные часы. [326]
В дальнейшем мы попытаемся понять садистский синдром в качестве того общего знаменателя, к которому сводятся самые разные манифестации исторического авангарда, когда к ним подходят с психоаналитической позиции. В той мере, в какой за историческим авангардом признается свойство «быть системой», в ее создателях нужно видеть принадлежность к одному и тому же психотипу (то же верно и применительно к романтизму, реализму и символизму).
326
Бенедикт Лившиц, Полутораглазый стрелец(1933), Ленинград 1989, 428. Автор этих мемуаров считал себя квалифицированным фрейдистом (там же, 427, 524–525). Поэтому, говоря о «садизме» Маяковского, Лившиц вряд ли бросался случайными словами.
1.1.2.1.Даже при самом беглом взгляде на эстетическую практику зарождающегося авангарда, нельзя не заметить, что она далеко превосходит литературу любой из предшествующих эпох по склонности к оправданию насилия, принуждения, жестокости, разрушительности — всего того, что и научное, и повседневное сознание подразумевает обычно под «садизмом».
В пределе футуризм был готов пожертвовать всем миром и самим бытием ради торжества художника, как это декларировал Крученых в либретто оперы «Победа над солнцем» («мир погибнет, а нам нет конца» [327] ) или И. В. Игнатьев в стихах, призывавших поэтов «…Рушить вожделенно Неизменный Миф бытия» [328] , или Игорь Северянин, заклинавший: «Исчезни все, мне чуждое! исчезни, город каменный! Исчезни все, гнетущее! исчезни, вся вселенная! Все краткое! все хрупкое! все мелкое! все тленное!» [329] . Сходный мотив — в поэзии акмеизма (у Мандельштама):
327
Цит. по: Gisela Erbsl"oh, « Pobeda nad Solncem».Ein futuristisches Drama von A. Krycenych. "Ubersetzung und Kommentar (mit einem Nachdruck dcr Originalausgabe) (= Slavistische Beitr"age, Bd. 99), M"unchen 1976, 23.
328
Эго-футуристы. Бей!.. Но выслушай,С.-Петербург, изд-во «Петербургский глашатай» 1913, 3.
329
Игорь Северянин, Ананасы в шампанском.Поэзы. Москва 1915, 20.
Внутреннее метафоризировалось постсимволистами в виде погибающего внешнего — Большаков писал: «В сердце рушится за небоскребом небоскреб» [331] . Лирическому субъекту нередко отводилась роль дерзкого покорителя человеческих масс и природы; примером здесь послужат стихи Третьякова (изобилующие императивами, т. е. грамматикализующие идею власти):
330
О. Мандельштам, Собр. соч. в 3-х тт.,т. 1, изд. 2-е, Washington 1967, 34.
331
Константин Большаков, Солнце на излете.Вторая книга стихов. 1913–1916, Москва 1916, 36.
В своей программе-минимум футуризм довольствовался уничтожением конкретных объектов и, соответственно, подразумевал превращение любви (позитивного влечения к обособляемому объекту) в ненависть или в равнодушие — ср. «Три погибели» Игнатьева:
332
Крематорий здравомыслия. Мезонин поэзии,вып. 3–4, ноябрь-декабрь 1913 (не нумер.).
Под таким углом зрения женское начало оказывалось для автора-мужчины, скажем, для Крученых, попросту избыточным:
меня все считают северо-западным когда я молчу и не хочу называть почему созданы мужчины и женщины когда могли быть созданы одни мужчины (зачем же лишнее)… [334]
333
Руконог,Москва, изд-во «Центрифуга» 1914, 5.
334
А. Е. Крученых, Избранное,85. О женоненавистничестве у Крученых см. подробно: Rosemarie Ziegler, Zur Genealogie und Entwicklung des k"unstterischen Subjekts im Schaffen von Aleksej Krucenych. — The Slavic Literatures and Modernism.A Nobel Symposium, August 5–8 1985, ed. by N. A. Nilsson, Stockholm 1987, 90–91. Cp. еще поэзию H. Хорикова, идея которой заключалась в протесте против сожительства мужчин с женщинами: Константин Кузьминский, Джеральд Янечек, Александр Очеретянский, Забытый авангард.Россия. Первая треть XX столетия (= Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 21), Wien /б.г./, 182.
Персональная агрессивность рисовалась футуризмом как ничем не мотивированная — как безначальное состояние человека («Вот так я сделался собакой» Маяковского). Ранний авангард утверждал культ всепобеждающей физической силы («Крестьянская» Каменского):
Дай Бог здоровья себе да коням Я те заставлю пни выворачивать Мы с тобой силы зря не оброним Станем кулаками тын заколачивать <…> Дай Бог здоровья себе да коням Мы на работе загрызем хоть кого Мы не сгорим на воде не утонем И станем — два быка — во. [335]335
Взял. Барабан футуристов,Петроград 1915, 6.
«Я», приобщенное деструктивности, делалось сопоставимым — без какого бы то ни было пейоративного оттенка — с самыми «низкими» существами, участвующими в процессе разложения живого; к скатологии такого рода питал особое пристрастие Д. Бурлюк (цикл «Доитель изнуренных жаб»):
Отрадно быть червем могильным Сосать убитого врага Под кровом ночи смерти пыльным Когда уж съедена нога. [336]Порождение художественного текста влекло за собой, с точки зрения исторического авангарда, исчезновение реальности, подвергаемой описанию. Рассказывание означало для Вагинова «…процесс похищения людей и перенесения их в роман…» [337] Эта формула была выдвинута тогда, когда исторический авангард первого призыва уже завершал свое развитие и пытался осмыслить проделанный им путь. Но и на стадии формирования постсимволистская литература подчеркивала, пусть в менее обобщенной манере, чем это сделал Вагинов, агрессивную направленность творческого акта. Для Скалдина (чей значительный вклад в становление постсимволизма проясняется только сейчас) создание стихотворения было подобно сакральной охоте:
336
Футуристы. Рыкающий Парнас, 39. Ср. трактат Малевича «О новых системах в искусстве» (1919): «Как природа разлагает труп на элементы, так старые живописные выводы кубизм распыляет и строит новые по своей системе» (Kasimir Malewitsch, "Uber die neuen Systeme in der Kunst,Z"urich 1988, 17).
337
Константин Вагинов, Труды и дни Свистонова,Изд-во писателей в Ленинграде 1929, 136. Сопутствовавшая авангардистской практике эстетическая теория формалистов объявила изображаемую в тексте действительность («материал» художественного творчества) иррелевантной для понимания литературы и тем самым упразднила объект литературы, в сущности, точно так же, как его упраздняли писатели постсимволистского поколения (ср. еще такие имплицирующие принуждение и подчинение понятия из терминологического обихода формалистов, как «доминанта», «деканонизация», «деформация», «основной признак» и т. п.). В своей антиформалистической, социологической, версии литературоведение эпохи авангарда тоже было «садистским», коль скоро оно обязывало художественный текст отображать победу одного класса над другим (ср. особенно: В. М. Фриче, Соч.,т. 2. Очерк развития западных литератур, Москва 1931, passim).