Пташки
Шрифт:
Что ж, учитывая сложившуюся ситуацию, это было вполне ожидаемо. В голове, словно заезженная пластинка, проигрывались ее слова.
«То, что между нами было, большая ошибка, Саш. Катастрофическая… Просто... мы немного запутались. Давай не будем усложнять, ладно?»
В ушах зазвенело, будто мне врезали по черепу бейсбольной битой, а глаза почему-то предательски застилало пеленой. Мои слова застряли глубоко в глотке.
Что я мог сказать?
Что нужно сказать, чтобы не выглядеть жалким, но и не сдаваться без боя?
Ирония, блин, заключалась в том, что я впервые решил не играть, а честно признаться Левицкой в своих чувствах – и вот тебе, пожалуйста.
Карма, сука, не дремлет.
Впервые за свою блестящую «карьеру сердцееда» Александр Воронов получил вежливый, но твердый «давай останемся друзьями».
Не «ты мне нравишься», не «я тоже тебя люблю», не даже банальное «ой, я пока не готова», – а вот этот вежливый билет в дружескую зону – без права на пересдачу.
Я, конечно, сделал хорошую мину – улыбнулся, как будто, так и надо, как будто я сам хотел предложить Левицкой чисто платоническое общение с элементами созерцания её сторис, будто она только что не разбила мне сердце об асфальт…
Но внутри у меня расцветал капитальный пиздец.
Меня? Серьёзно? Того, кто всегда сам сливал девчонок до того, как они успевали моргнуть? Того, кто мастерски выкручивался из любых намёков на чувства фирменным «ой, мне бы разобраться в себе?»
Полина Левицкая уложила меня на лопатки.
На что, интересно, рассчитывал? Что она расплачется от счастья? Что упадет в обморок после нашего незабываемого романтика в спальнике, загашенными ромом?
Сжав ручки сумки еще сильнее, я подавил мрачный смешок, почувствовав себя прямо повелителем френдзоны, наконец-то познав, каково это – когда твою душу выносят через задний вход, даже не потрудившись завернуть ее в подарочную упаковку.
Больно. Сука. Как же больно.
А главное, что же теперь делать?
Сил сидеть в домике не было. Раз до выезда оставался еще час, я решил прогуляться, чтобы хоть немного отвлечься. И почти сразу, покинув территорию базы, нарвался на Завьялова.
«Все, что произошло в той палатке, останется в палатке. Обещаю, что не расскажу ничего Агате. А ты Женьке не говори… Сам понимаешь…».
Понимаю, Поля. Чего уж тут не понять?
Запашок вышел из служебной постройки, даже почти не прихрамывая, сжимая в руках бутылку пива – он даже не догадывался, что вот-вот получит кое-что покрепче…
Кусок идиота.
– Жень, – бросил я, перегородив ему дорогу, – надо поговорить.
Это Недоразумение замедлил шаг, оценивающе скользнув взглядом по моей стойке, по сжатым кулакам, но не остановился.
– Саша, – кивнул он, будто мы старые приятели, – что-то важное?
Я шагнул ближе, все-таки заставив его замереть.
– Важное, – хмыкнул я. – Ты больше не подходишь к Полине. Ни каблуков ей не облизываешь, ни сообщений не шлёшь. Тебя для нее не существует. Андестенд?
Его глаза сузились. На губах заиграла кривоватая змеиная улыбка.
– Или что? – он нарочито расслабился, засунув руку в карман.
– Ты запомнишь этот разговор, – я ухмыльнулся.
– Это ревность? Выглядит жалко, брат. Ты …
Но он не успел договорить – мой кулак со свистом рассек воздух. Первым ударом я снёс его дешевое пиво. Стекло хрустнуло под моим кроссовком, залив его вонючим пойлом, когда Завьялов попятился.
Мои челюсти были плотно сжаты, я шумно дышал носом. Схватив Запашка за шею, я уложил его на лопатки, зарядив кулаком в живот.
– Воронов – ты еблан! – он выплюнул кровь, но не сдавался. – Она сама меня выбрала!
Его выбрала! Его!!!
Сука, лучше заткнись… А то я тебя утоплю в Телецком озере…
– Выбрала? – глумливо заржав, я всадил кулак ему в солнечное сплетение. – Выбор, – прохрипел я, – это когда есть из чего выбирать. Ты даже не знаешь, какой она любит чай! Какие книги читает! О чем мечтает, когда ложится спать…
– И что? Я переезжаю в Москву и буду учиться с ней в одном универе. Будет много времени узнать… – улыбаясь окровавленными губами. – Пока ты будешь ублажать своих иностранных шлюх, я буду…
Я не позволил ему договорить.
Последний удар, и Запашок жалко заскулил, беззвучно шевеля губами. Сцедив избыток слюны, я наклонился, чуть ли не по слогам повторив для тупых.
– Еще раз. Даже не думай катить свои яйца к Левицкой. Узнаю – вернусь, отрежу их, сварю и скормлю тебе на завтрак. Теперь я понятно объяснил, Жень?
Он лежал на траве, скрючившись, как подстреленный заяц. Кровь сочилась из разбитого рта, пока я стоял над ним, перекатывая окровавленные костяшки пальцев – больно, но оно того стоило. Давно мечтал набить Завьялову морду.
Женя прохрипел что-то невнятное, пытаясь подняться на локти.
Я присел на корточки, приподняв ему голову, и выжидающе посмотрел в испуганные глаза.
«Громче, дружок. Не слышно», – мог прочитать он в моем взгляде. Хоть Завьялов и продолжал упорно молчать, по его лицу было видно – урок усвоен.
– Запомни этот разговор, Женька. Если я ещё раз увижу тебя рядом с ней… – я специально не договорил, дав волю его воображению.
Вытерев руки о его белую футболку, я развернулся, сталкиваясь взглядом с разъяренными глазами отца.
Да что ж за день такой дерьмовый? Удача явно отвернулась от короля френдзоны…
Глава 36
– Решил напоследок окропить здесь все кровью? – взгляд отца был ледянее, чем вода в Телецком озере, его веко слегка дернулось. – Ты думаешь, это тебе как-то поможет? – он кивнул в сторону охающего Завьялова.
Я разжал пальцы, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.
– И что теперь? Куда на этот раз меня сошлете? Или вспомнишь про старый добрый ремень?
– Эх, Саша… – с тенью безнадеги процедил мой отец, – у всех и так сейчас дерьмовое настроение, нашел время для мордобоя.
– Этот придурок давно нарывался. Делает вид, что ему что-то светит с Левицкой, – я резко вытер ладонью подбородок, замечая небольшой кровавый след на своей руке.
– Ты серьезно видишь в этом… – батя поморщился, – в этом Жене себе соперника? – он неожиданно глухо рассмеялся, поправляя ремешок часов. – К слову, о соперниках – когда я в твои годы выяснял отношения, то хотя бы выбирал достойных. А ты…