Чтение онлайн

Он перевёл недовольный взгляд на сына:

— Ты уже дома?

— Учёба закончилась раньше. А ты почему так рано?

— Заседание суда перенесли на завтра.

Отец и сын смотрели друг на друга так, словно ни на секунду не поверили в сказанные слова. Надя прыснула. Рафаэль солгал отцу: он не ездил на учёбу, он отсыпался после вчерашней вечеринки. Но и дядя Глеб мог соврать. Вдруг он вернулся не потому, что заседание перенесли, а потому, что хотел проверить, чем занимаются дети в его отсутствие?

— Я сказал что-то смешное? — спросил дядя.

Надя смутилась, ощутив острый укол стыда и чувства вины. Игриво-смешливое настроение слетело в один момент.

— Простите, я не хотела…

Не дослушав, он ушёл в дом.

Ужин проходил в молчании. Надя жевала розовую недожаренную говядину и размышляла, что произошло. Она ответила на флирт брата, а дядя их застал — и ему это не понравилось. Но почему? Он не хотел, чтобы сын сближался с двоюродной сестрой? Или дело в том, что она не подходила Рафаэлю? Или в чём-то другом? И почему она сама близко к сердцу приняла неудовольствие дяди? Разве она совершила что-то постыдное или запретное? Или дядя считал, что она на это способна, и пытался её предостеречь?

— Я бы хотел познакомить Надю с друзьями, — сказал Рафаэль. — Вы не против, если мы вечером уедем?

— Нет, конечно, — сказала тётя Поля. — Съездите в Москву, развейтесь, погуляйте. Погода замечательная.

— А тебе завтра на учёбу не надо? — спросил дядя, не поднимая глаз от тарелки. Нож ездил по фарфору с противным скрежещущим звуком.

Лицо Рафаэля на мгновение перекосилось, но он быстро взял себя в руки:

— Я просто пытаюсь сделать Надино пребывание в Москве более приятным. Мы пригласили человека в гости, а она сидит в домике для прислуги и ничего не видит.

— Я думаю, на сегодня ей хватит приятных впечатлений.

Это прозвучало категорично и по-тирански. Ещё утром дядя был добрым и понимающим человеком, а к вечеру превратился в Карабаса-Барабаса. Рафаэль так сильно сжал челюсти, что Надя испугалась за его зубы.

— А, может быть, ты её спросишь? Или она тоже не имеет права голоса?

«Тоже» — это он явно на себя намекал.

— Имеет, конечно, — ответил дядя Глеб. — Надя, что бы ты хотела посмотреть в Москве?

— Ну… — растерялась она, — Мавзолей? Зоопарк?

— Прекрасный выбор. А в музей декоративно-прикладного искусства не хочешь? Там наверняка полно пуговиц и пряжек.

— Очень хочу!

— А в музей моды?

— Конечно! — обрадовалась Надя против воли.

Подспудно она ощущала потребность занять сторону Рафаэля и объединиться против семейного тирана, но не могла вызвать в душе неприязни к дяде. Он оставался для неё загадкой. Никак не получалось определиться с чувствами: они колебались от детского восторга до гнетущей настороженности.

— Договорились, — сказал дядя. — Завтра я освобожусь пораньше, и мы съездим в музей. А Рафаэль пусть спокойно занимается учёбой, у него сессия на носу.

Рафаэль хмыкнул, но никак не прокомментировал предложение отца.

— Я могу составить вам компанию? — спросила тётя.

— Поля, там не такая мода, которая может тебя заинтересовать. Это же не Милан. Там пыльные шляпы, веера и образцы кружев. Не уверен, что тебе понравится.

Тётя не нашлась, что ответить.

За столом сгустилась атмосфера всеобщего недовольства. Один лишь дядя невозмутимо резал мясо, макал в брусничный соус и отправлял в рот кусок за куском. Надя и восхищалась им, и опасалась его. А Рафаэля хотелось обнять и утешить — настолько обиженным он выглядел. Конечно, противно, когда в двадцать четыре года тобой помыкают, словно неразумным ребёнком.

Она долго ворочалась в постели, не в силах уснуть. Скинула одеяло и подтянула до бёдер ночную рубашку, обнажив ноги. Вяло помахала подолом, разгоняя воздух. Ночь принесла прохладу, но для жительницы севера даже двадцать градусов казались жарой. Она встала с кровати и босиком прошлёпала на кухню. Выпила стакан апельсинового сока, вытерла губы тыльной стороной руки. Во всём теле разливалась тягучая истома, хотелось чего-то непонятного, того, чего раньше она не испытывала…

Коттедж был тёмен и пуст. Нина с сыном ещё не пришли: видимо, их служба продолжалась до самого позднего вечера. Надя посмотрела на часы: половина двенадцатого.

Она вышла на улицу. Одуряюще пахло пионами и розами, над клумбами плыл молочный туман — низкий и плотный, словно брошеное на землю покрывало. Со стороны дома донеслась тихая мелодия. Лёгкая, едва уловимая. Казалось, кто-то подбросил горсть хрустальных бусинок, и они падали, звонко разбиваясь о мраморный пол. А некоторые подскакивали и укатывались в туман, издавая тонкие жалобные звуки.

Надя пошла на музыку. Брела по колено в тумане, затаив дыхание, чтобы оно не мешало вслушиваться в хрустальный перезвон. Остановилась у открытой двери, которая вела из сада в гостиную. За роялем сидел дядя. Его руки вспорхнули над клавишами — и в воздух снова взметнулись бусинки. И посыпались, посыпались, посыпались, разбиваясь на прозрачные сияющие осколки. На глазах выступили слёзы. Надя застыла в темноте, боясь спугнуть момент невыразимой нежности и беспредельной тоски. Дядя играл уверенно и свободно, чуть покачиваясь и глядя невидящими глазами в пустоту. А сердце Нади разрывалось на части.

В приглушённом свете она видела движущиеся руки — сильные, спокойные. Золотое обручальное кольцо сверкало на безымянном пальце. Ей хотелось кинуться к дяде, упасть на колени и целовать ему руки — только так она могла выразить переполнявшие её чувства. Она словно прикасалась к таинству и обретала благодать, впитывая прекрасную мелодию и наполняя ею душу. Последняя нота упала хрустальным осколком в самое сердце и осталась в нём навсегда, причиняя боль и наслаждение, — Надя знала, что никогда не забудет эту музыку. Лицо было мокрым от слёз.

Из глубины дома показалась тётя Поля. Она подошла к мужу сзади и положила руки на плечи:

— Ты давно не играл Наймана.

— Я вообще давно не играл.

Надя хотела уйти, чтобы не подсматривать за семейной сценой, но ноги словно вросли в землю, а туман крепко держал за подол ночной рубашки. Тётя наклонилась и поцеловала мужа в шею:

— Сегодня благоприятный день, — сказала она, расстёгивая пуговицу, — ту самую, которую Надя пришивала утром. — Врач сказал, что надежда есть, и мы должны пытаться…