Чтение онлайн

Надежда на что? Дядя откинул голову, позволяя себя целовать. Он по-прежнему задумчиво смотрел в пустоту. Тётя пробежалась наманикюренными пальчиками по остальным пуговицам и стащила рубашку. Небрежно бросила на пол. На широкой груди матово блеснул деревянный крестик.

Какое-то гадкое и тёмное чувство шевельнулось в Наде — то ли ревность, то ли зависть, то ли обида. Как будто она имела право обижаться! Убежать бы, чтобы не растравлять беспричинную злобу, но тело не слушалось. Задрожав от внезапно пробравшего холода, Надя продолжала наблюдать.

— Поля, я думаю, что пора прекратить попытки. Это слишком мучительно для нас обоих. В конце концов, есть Рафаэль, а скоро, возможно, появятся внуки. Ему двадцать четыре года, он в любой момент может встретить девушку и создать семью…

— Ну какие внуки, о чём ты говоришь? — перебила тётя и села на него верхом, взмахнув полами чёрного шёлкового халата, как крыльями. — У нас ещё будут дети, поверь мне. Я рожу тебе прекрасного сына… Взамен того, которого мы потеряли…

Она что-то делала руками, скрытыми от глаз Нади. Возможно, расстёгивала брюки. Или чего похуже… Вот теперь точно пора уходить! Надя сделала шаг, наступила на хрупкую веточку и в испуге замерла. Тихий треск мог услышать только человек с абсолютным слухом. Взгляд дяди сфокусировался: он смотрел прямо Наде в глаза. Она прикусила губу и медленно отступила в темноту, ругая себя за любопытство и надеясь, что дядя никому не расскажет, что гостья из Юшкино подсматривала за родственниками.

Новый завтрак мало отличался от предыдущего: те же яйца на серебряных подставочках, тот же смузи — только в этот раз не зелёного цвета, а бурого.

— Малина-шпинат, — пояснил Рафаэль. — Получше, чем кейл, попробуй.

— Для умного и ответственного человека польза превыше удовольствия, — менторским тоном отчеканила тётя.

Надя кивнула, боясь посмотреть ей в лицо и прочитать то, что дети не должны знать о взрослых. Эта информация никогда не интересовала Надю. Ей повезло: в старом юшкинском доме было достаточно комнат, чтобы дети и взрослые спали отдельно. Когда родители шумели ночью в спальне, Надя засовывала голову под подушку и думала о чём-нибудь своём. О школе, об уроках, о красивых дамах, которых она видела на обложках журналов, продававшихся на почте. Мысль о близости родителей вызывала у неё смятение, ей не хотелось об этом знать — может быть, любовь к отцу заставляла испытывать глупую детскую ревность. Мой папа, только мой! А когда после его смерти в доме повадился ночевать Маратик, Надя нашла лучший выход: надевала наушники и слушала музыку. Иногда так и засыпала под песни Лазарева или певицы Максим. И ревности не было — лишь отторжение и ненависть к толстопузому приставале.

А вчера она вновь превратилась в маленькую девочку, болезненно привязанную к отцу. Только это был не отец — а ей было не десять, а восемнадцать. Все эти чувства казались странными и неправильными. Ночью ей снился деревянный крестик: он был тёплым на ощупь, а кожа мужчины — горячей…

Она ждала, что в столовую вот-вот зайдёт дядя, но он так и не пришёл. Тётя обронила:

— Глеб Тимофеевич уже на работе. Просил передать, чтобы ты была готова к двенадцати часам дня.

— Ладно, — прошептала Надя.

— Кстати, ты не забыла выпить таблетку?

— Не забыла.

— Отлично. А ты, малыш, собирайся и езжай на учёбу. Даже не представляю, что будет, если ты снова завалишь сессию. Всё так сложно, так зыбко сейчас. Не подливай масла в огонь.

— Ой, мамуль, не драматизируй, — весело ответил Рафаэль. — Вместе мы справимся с любыми проблемами. Я обещаю!

Надя наделала кучу фотографий — сняла люстру, похожую на летающую тарелку с висюльками, бассейн со сверкающей голубой водой, кожаные диваны и шкуры зебр на полу. И рояль, рояль тоже сфотографировала! Пока никто не видел, погладила прохладные клавиши, нажала на одну. Цык-цык — сухой безжизненный звук. Волшебная музыка оживала только под пальцами дяди Глеба.

Отправила фотографии Любаше. Та откликнулась быстро: «Ничего себе! Это дом нашей тёти?», — «Да!», — «Вот что значит вовремя уехать из Юшкино в Москву!». Любаша оседлала любимого конька: оставайся в Москве, сделай что угодно, только не возвращайся в Юшкино… Но как это сделать? Если бы это было так просто, вся страна жила бы в Москве. Даже поступить в институт, о котором упоминал дядя, — не выход. Кто будет содержать её пять лет учёбы? Кто будет помогать маме и сестре? Нет, это невозможно.

Мимо прошла Нина с целым ворохом несвежей одежды в руках:

— Глеб Тимофеевич уже вернулся. Ждёт тебя на улице.

Надя подскочила. Пока болтала с Любашей, совсем забыла о времени. Увидела, что поверх платьев на руке Нины висит белая рубашка.

— Вы в химчистку?

— Да.

— А потом, когда вы заберёте эту одежду, можно я кое-что посмотрю? — Нина подняла брови, и Надя пояснила: — Я швея, мне интересно, как сшита эта рубашка.

— Не знаю, — с сомнением протянула домработница. — Надо у хозяйки спросить разрешения.

Надя кивнула и выбежала из дома. Не будет она ничего ни у кого спрашивать! Просто проберётся в гардеробную дяди, пока его нет дома, и рассмотрит эти замечательные итальянские рубашки ручной работы. Может, даже зарисует фасон и сфотографирует швы. Когда ещё выпадет шанс прикоснуться к совершенству?

Перед крыльцом стояла серебристая машина. Дядя вышел из неё и открыл перед Надей дверь.

Глеб

Она стояла в саду за дверью, как маленькое привидение в длинной ночной рубашке. С распущенными по плечам волосами, с руками, прижатыми к груди. Слушала музыку. В широко открытых глазах блестели слёзы. Сначала он хотел сделать знак, что заметил её, и пригласить в дом, а потом передумал. Если сама не зашла — значит, в ночном саду ей комфортнее.

«Ты хочешь, чтобы я стала твоей?» — спросила она у Рафаэля. Глеба не просто удивили эти слова — они обожгли, словно раскалённое железо. Эта девчонка из деревни — простая и бесхитростная, как три копейки, чьи интересы ограничивались мамой, сестрой и любительским шитьём, — оказалась не мальком, а вполне сформировавшейся юной женщиной. Пусть неопытной и наивной, но уже знавшей, как произвести впечатление на мужчину. Изогнулась перед Рафаэлем, демонстрируя тело, едва прикрытое купальником, шептала нескромные слова. Кровь бросилась Глебу в голову. Ещё утром он хотел оградить девочку от соблазнов, подстерегавших на каждом шагу, а вечером, стоя у бассейна, с пугающей отчётливостью осознал, что её следует оградить от него самого. Защитник превратился в потенциального захватчика. Он — главная угроза её безопасности. Он тот, кто испортит ей жизнь, если не справится с чувствами.

Он тогда рявкнул что-то грубое и скрылся в доме. Рухнул в кресло в прохладном кабинете и раздёргал узел галстука. Перед глазами стояла хрупкая девичья фигурка, и, даже когда он закрывал глаза, она никуда не девалась. Тонкая шейка, трогательные ключицы, гибкая талия. Восемнадцать благословенных лет. Две русые косы, капли воды на гладкой коже, лучащиеся светом и озорным весельем глаза… «Простите, я не хотела», — сказала она. Но поздно, было уже поздно! Его сердце сделало кульбит, ударилось о рёбра и разбилось.

Если когда-нибудь — в старости, во снах или в тюрьме — он будет вспоминать о Наде, то сможет точно назвать момент, когда влюбился в неё. Не тогда, когда она пришивала «пуговку» на рубашке, а тогда, когда флиртовала с его сыном, не замечая надвигавшейся беды. Не осознавая (и слава богу!), насколько она соблазнительна.

За ужином он продолжал размышлять.

Почему именно она? Мало ли в Москве красивых девушек? Он ни разу не изменял жене за все десять лет брака: она была хороша собой и изобретательна в спальне. В конце концов, он её любил — по крайней мере в начале семейной жизни. Это потом Поля превратилась в типичную рублёвскую женушку: невротичную, зависимую от мнения подружек, вечно неудовлетворённую, тщеславную и дьявольски ревнивую. Купила дом — чересчур большой и пафосный для семьи адвоката. Глеб возражал против покупки, но Поля плакала и клялась, что всегда мечтала о таком доме, — с колоннами, каминами и чудовищными хрустальными люстрами. К тому же в нём было достаточно комнат для будущих детей. Для малышей, которые у них родятся. Глеб сдался. Против детей ему нечего было возразить: он всегда их хотел. Потеряв сначала родителей, потом бабушку, а потом и крёстного (пусть даже он не умер, а уехал в монастырь), Глеб остро, до сердечной боли, тосковал по семье — по близости, теплу и ощущению безопасности. Он верил, что способен создать идеальную семью для своих детей.