Чтение онлайн

Будущее – самая молчаливая вещь. Самая чаемая, она пребывает в равновесии и неподвижности, ее составляющие, кажется, настолько равны и одинаковы, что невозможно отгадать, откуда придет послание и по какому наклону покатится завтрашний день. Хочется узнать: что будет завтра? В чем она, это загадка будущего? В сознании с его муками? В свободе? В бегстве от интеллекта в примитив? Какую опасность оно несет, «можно ли выразить его драму в одном-двух словах? Человечеству, – говорил С. Беллоу, – нестерпима безбудущность».

Корректно предсказать будущее не удавалось практически никому. Визитка с надписью «футуролог» вполне справедливо вызывает хохот. Многие разрекламированные образы будущего были мертвы уже в момент их создания. Ландшафт прогностической литературы завален трупами предсказаний. Любое прогнозирование – великое множество ложных посылок, тупиков мысли, шатких постулатов, обрушившихся под тяжестью собственных следствий еще до того, как появились побеги будущего.

Футурологи, фантасты – рабы и жертвы породившей их мыслительной и цивилизационной парадигм. В произведениях фантастов XIX века, разрекламированных в качестве всезнающих пророков, отсутствует намек на компьютер. Эра механики порождает фантазии в соответствии с господствующей парадигмой. С появлением компьютера писатели научились фантазировать о виртуальной реальности, о всех злоключениях, которые она несет, но антиутопический проект компьютерной эры строится по самым традиционным моделям: механическое зло превращается в зло виртуальное.

Тот или иной образ будущего утверждается не тогда, когда создается опытный образец чего-либо. Новая парадигма возникает поначалу как метафора, описывающая появление и последствия рождения чего-то, еще не существующего. Предсказать будущее невозможно, но можно найти десятки метафор для описания вероятных проектов будущего. Поэтому здесь возможны некоторые сценарии перспективы.

Сложившийся репертуар массмедийных вариантов излечения человека в мире и мира в человеке крайне скромен: пропаганда философской ортодоксии с декоративной опорой на традиционные ценности; реклама потребительской модели как безальтернативной; социально-философское прогнозирование с апелляцией к научным методам; усталая проповедь демократических ценностей, приправленная корпоративной идеологией; массмедийный плюралистический проект тотальной правоты всех.

У всех названных рекомендаций обнаруживаются родовые травмы, влекущие за собой цепочки аберраций и намеренных спекуляций. Многие современные стратегии будущего оказываются неуклюжей зацепкой за мертвое прошлое. Иные претендуют на статус эксклюзивных modus operandi. Когда это выгодно, скудный набор лекарственных препаратов компенсируется терминологической экспрессией и околонаучными статистическими жестами. Часто в качестве убедительного ответа звучат мысли о непознаваемости жизни, рассуждения о принципах творческого моцартианства, искренности интуитивизма и культуре как ответной ассиметрии формы и содержания и т. д. Все это звучит экстатически громко, но на самом деле проектируемые авторами монументальные философские здания концепций выглядят ничуть не выше кактуса в горшочке.

Массмедиа и бизнес-прогнозирование предлагают, казалось бы, широчайший диапазон версий-возможностей. От интеллектуальных дискуссий до песен-плясок, от рекламной социологии до редукционизма в духе вульгарной смеси фрейдизма с марксизмом. На поверку, как всегда, выходит печальное: если человек нужен Богу, Бог его найдет. В крайнем случае, подарит фокстерьера.

Получается философски обстоятельно, даже слишком, но совсем не удовлетворительно для понимания настоящего и будущего – с Богом ли, с культурой, или наедине с самим собой.

Версии перспективы, предлагаемые разнообразными социально-философскими прогнозами, противоречивы. Рост масштабов проектов пропорционален нарастанию кризиса идей. Сильна репутация у ветхой красиво-оптимистической кабинетно-буколической теории, утверждающей неотвратимое обращение грядущего поколения к истокам великой культурной традиции. Аргументация общеизвестна – апелляция к потребности человека приобщиться к духовности и благоговейно пасть на колени перед вечными ценностями.

Иной сценарий – грядущее поколение на себе постигнет опыт разочарования в «отеческой» наступательной роли, в вещах и потреблении, предпочтет капитулирующий бунт. Этот путь прошла молодежь США и Западной Европы в 1950—1970-е: просто бунт входит в правила игры. Ведущей направленностью протеста станет отрицание всего, в том числе и традиции любви к традиции.

Иной вариант перспективы, излагаемый К. Рошаком, основан на провокационной теории «перцепционного кризиса». Атрофия способности фиксировать информацию, понижение функции объема внимания являются производными творимой сейчас социальной психологической обработки: «…капиталистическому обществу с каждым последующим поколением все больше присуща тенденция уменьшения объема внимания, а поскольку пролетарская нервная система первой устремляется к умственной дезинтеграции, то растет чувство отчуждения. Эта психическая увечность уже имеет заметные культурные последствия. Новые кинофильмы и музыкальные формы утончают содержание до фрагментов чисто сенсационного порядка. Даже золотая буржуазная молодежь не сможет воспринимать ничего сложнее рекламного объявления. В кино, предназначенном для молодежной аудитории, режиссеры скоро будут ограничивать продолжительность кадра максимум пятью секундами, а потом воспроизводить его еще раз. Стихи для песен на наших глазах становятся неразборчивыми фразами, повторяемыми снова и снова, и ни одна из них не длится более трех-четырех секунд».

Общая мысль такова: при нынешнем темпе нарастания перцепционного кризиса у молодого поколения объем внимания сократится до ничтожного уровня, следовательно, не будет возможности понимать текстовые послания протяженностью больше, чем длина кинокадра, не говоря уже о восприятии гиперриторических конструкций классической культуры. Невосприимчивость к тексту, как следствие перцепционного кризиса, размышляет К. Рошак, неминуемо приведет к перцепционному коллапсу: «…язык, включая в это понятие и семиологическую структуру фильма, потеряет последние признаки грамматической связности, которая была основана на способности человека поддерживать свое внимание на минимальном уровне от начала до конца простого изъявительного предложения – приблизительно три с половиной секунды. Когда наступит этот роковой момент вырождения, ни одно постановление даже самых высоких властей невозможно будет дополнить идеологическим обоснованием».

Все может быть

Позволим себе изложить иной проект перспективы. Возвращение популярности классической литературы следует ждать не от декларативной активности ее профессиональных апологетов, которая чем-то сродни решению провести и отпуск и жизнь на берегах Стикса. Возвращение произойдет по иной причине.

Одна из приемлемых моделей будущего, точнее, способ описания перспективы был разработан физиками и тотчас взят на вооружение бизнес-прогнозистами. В XXI веке, как никогда раньше, открытия и гипотезы в точных и естественных науках практически без промедления задействуются в теории и практике бизнес-коммуникации. Теория такова: мир движется в будущее с разной скоростью, то есть будущее присутствует уже в настоящем, но только оно неравномерно распределено: некоторые участки настоящего движутся с большей скоростью, другие – медленнее. В каких-то точках роста концентрация будущего повышенная (здесь можно диагностировать «завтра, которое уже наступило»), в других – ослабленная.

Вполне осязаемые силы уже активно меняют культурную парадигму и бизнес-ландшафт современности. Привычные формулы экономических отношений трансформируются на наших глазах. Уже в начале XXI века обнаружилась тенденция, когда потребители начинают ценить не статусные вещи, а статусные навыки и возможности. Современная пословица «Назови свой бренд – и я скажу, кто твой френд» вытесняется философией «экономики намерений». Элементы, составляющие схему «продавец-покупатель» меняются местами. Источником сигнала становится потребитель, задающийся вопросами: что это за причины, которые никогда не приводят к следствиям? Что это за масса современности, которая никогда не конвертируется в движение к будущему? Отвечая на эти вопросы, современное общество столкнулось с дефицитом идентичности. Как реакция – «конструирования идентичности» – все больше людей занимаются сознательным конструированием собственного Я, даже если этот шаг продиктован корпоративной этикой.

На наших глазах будущее начинает строиться из знаний, навыков и опыта людей, которые, соотносясь с канонами корпоративной бизнес-этики, живут по аксиоме «зарабатывай, учись, отдавай» ( earn, learn and return ), аксиоме, не противоречащей, с одной стороны, постулатам корпоративной религии, с другой – идее реанимации классической культуры. Создается рынок идентичности, на котором потребитель стремится изменить самого себя с максимальной степенью подлинности.

Достаточно чуть изменить ракурс – и литература, искусство превращаются из пугающего своим масштабом корпуса древних текстов в достойный инвестиционный проект, доходность и рентабельность которого определяется теми же условиями, что и прочие бизнесы на рынке. Практика и стратегия менеджмента приучает современного менеджера (когда он превращается в потребителя) грамотно диверсифицировать риски. Никто не желает быть выброшенным в неопосредованную реальность. В этом смысле Пушкин, хорошие книги плюс здравый смысл – идеальные бренды для защиты от рисков.