Пушкин и пустота. Рождение культуры из духа реальности
Шрифт:
Сегодня спор о высоком и низком искусстве зависит не от проницательности новорожденного Белинского, а от смены точек зрения на элитарное и массовое искусство.
Отчего нам не прислушаться к мнению Ф. Котлера и Д. Шефф, авторов бестселлера «Все билеты проданы»: «Резкое различие между „благородством“ изящных искусств и „вульгарностью“ искусства развлекательного существует частично благодаря системам, в которых они действуют. Исполнительскими искусствами занимаются в основном некоммерческие организации, управляемые профессиональными артистами; им покровительствуют влиятельные члены учредительных советов, их поддерживают по большей части спонсоры. Популярные развлекательные мероприятия, с другой стороны, поддерживаются ищущими выгоду антрепренерами и продвигаются исключительно рыночными методами через рыночную инфраструктуру. Однако различия между высоким искусством и популярной культурой велики главным образом в умах их поклонников, которые придают значение не столько природе самого искусства, сколько социальному статусу, приобретаемому благодаря участию в том или ином мероприятии».
Как однажды предсказал Алексис де Токвиль, «демократические нации будут по привычке предпочитать полезное прекрасному и будут требовать, чтобы прекрасное было полезным».
Как далека наша российская литературная современность от напророченных Токвилем привычек, далека от прекрасного, равно как и полезного. Журнал «Афиша», подводя итоги 2000-х, провел мотивный анализ наиболее популярных романов десятилетия. Оказалось, семантическое поле 2000-х определяют следующие понятия: страх, пустота, тоска, смерть, бессмысленность, дерьмо, молчание, ненависть, туман.
Эти книжки писались по горячим следам живой реальности, авторы придерживались правды жизни или фантазировали, насыщали тексты важными и ненужными деталями очевидческих свидетельств, постмодернистски цитировали или, как могли, сохраняли самобытность, авторы писали книги, которые если и имели какую-нибудь ценность, то только в качестве документальных фотографий страха, пустоты, тоски…
А классика продолжает работать на современность. Она всегда работала на всех нас. Она до сих пор исправно трудится, только мы сделали его свадебным генералом на юбилеях, угрозой для двоечников, пугалом для обывателя. Главное условие нашего выживания и торжествования – это понимание, что мы должны помочь классике работать.
РЕЧЬ НА ЛЕСТНИЦЕ
О МОДУЛЯЦИЯХ ГОЛОСОВ СПЕЦИАЛИСТОВ
Вообще, настоящий специалист – в чем бы он ни специализировался – это не какой-нибудь агитатор и трибун: «Стройте мосты – объединяйте Россию!», «Тушите пожары – спасите леса России!», «Спасите Пушкина – наши сердца в опасности!»
Настоящий специалист, а тем более в гуманитарной области, подобен демиургу, он не трибун, он – мудрый демиург, парящий над пошлым миром с величайшим достоинством и невозмутимостью. Но достаточно чуть затронуть область его профессиональных интересов, он становится капризным Ноем. Стоит он перед ковчегом и брезгливо отбирает пассажиров: эта идея красивенькая – проходи, а эта чумазая – сначала отмойся, а потом в очередь на общих основаниях. Словом, никакой презумпции невиновности у идей и предложений.
Модуляции голосов специалистов свидетельствуют о непременной готовности к самопожертвованию, что подтверждается модуляциями голосов специалистов.
А время, мы и культура с каждым днем идем под уклон. Мы распространяемся о своих геройских подвигах во имя искусства, хвалимся, как классно умеем целоваться с томиком Лермонтова, а в доказательство даем пощупать свои бицепсы. Или похвалимся новой шмоткой. Или вызывающей губной помадой.
Помимо профессиональной должна же быть еще социально прогрессивная, культурно критическая, нонконформистская позиция. Она перформативна – о, кстати, классное слово, нужно как-нибудь его использовать.
Что же, используем.
Она перформативна, но без нее не удастся жить.
Так говорил Заратустра, Путешествуя на край ночи…
Мне также очень нравятся нищие духом: они способствуют сну.
Ф. Ницше, Так говорил Заратустра
Он занимается практическим осуществлением самоновейшей теории профессора Баритона о развитии маленьких дебилов с помощью кино. Крупный вклад в изучение подсознательного. В городе только и разговора что о Баритоне. Его метод в моде.
Л.-Ф. Селин, Путешествие на край ночи
Поистине, трудно доказать всякое бытие и трудно заставить его вещать.
Ф. Ницше, Так говорил Заратустра
Я наконец стал владельцем луны, деревни, беспредельного страха.
Л.-Ф. Селин, Путешествие на край ночи
Орудием твоего тела является также твой маленький разум, брат мой.
Ф. Ницше, Так говорил Заратустра
Первым, кто научил меня в жизни думать, по-настоящему думать о нужных вещах и на собственный лад, был, конечно, майор Укуссон, это рыло, этот палач.
Л.-Ф. Селин, Путешествие на край ночи
Воздух разреженный и чистый, опасность близкая и дух, полный радостной злобы, – все это хорошо идет одно к другому.
Ф. Ницше, Так говорил Заратустра
Однако по большей части наш двор, особенно летом, представлял собой зрелище заурядных пакостей, гудя от разносимых эхом угроз, ударов, падений и невнятной брани.
Л.-Ф. Селин, Путешествие на край ночи
Русский язык в городах с двумя «ы»
РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА
О ВЕЛИКОМ И МОГУЧЕМ: УЖАС РУСИЧКИ
По подсчетам непонятно каких специалистов, двенадцать метров – такова будет сторона куба, состоящего из чистого золота, если сплавить в один слиток желтый металл, хранящийся во всех центробанках мира.
Для чего эта информация? Пожалуй, ни для чего. Хотя нет… Вот для чего. Для измерения масштабов Пушкина в объемах нашего самосознания.
Поговорим о святом – о русском языке. Сколько благоглупостей говорено о том, что он в опасности. Сколько прозвучало призывов мобилизовать все силы на борьбу с его пренебрегателями.
У нас в стране каждый имеет собственное представление о воспитании детей, футболе, Боге, справедливости, русском языке и правде, причем представления самые незамысловатые. А когда дело касается жизни каждого из нас, раздается истошный крик отчаяния и непонимания. А вот когда речь заходит о виноватых, тотчас обнаруживается тысяча злоумышленников.
Несколько лет назад в Сыктывкаре некий предприниматель-оптимист открыл магазин интеллектуальной литературы. Некоторые горожане долго смеялись: бессмысленно продавать в городе с двумя «ы» умные книжки.
Кстати, эти некоторые оказались правы.
Грустно, что даже в слове Москва ощущается присутствие не одного десятка «ы».
Про okumak and biligsayar
Причин небрежения русским литературным языком наберется с полтысячи. Во-первых, на то он литературный язык, чтобы на нем писать, а не говорить. Набокова как-то спросили: какое влияние оказывает литература на реальную жизнь? Никакого – был ответ.
В-десятых, язык расширяется за счет заимствований, связанных с развитием коммуникационной сферы. Появляются новые слова, которым невозможно подобрать русский аналог. К примеру, почти непереводимый гаджет или кидалт, обозначающий людей, не утративших с возрастом способности играть.
Вряд ли кто-нибудь из радетелей русского языка сможет подобрать отечественный синоним слову «эгосфер». А это не что иное, как поиск информации о себе в сети.
Или хит-фикшн – сверхкраткое литературное произведение, содержащее намек на более обширную историю, жанр эпохи web 2.0., состоящий всего из 25 слов.
Или селетоид – человек, получивший известность на короткое время. Специалисты, ау-у, подберите русские аналоги. Быть может, «выскочка»? Полноте.
Не подбираются русские аналоги.
Заимствование – естественный процесс, и не нужно искать злой умысел или глупость в том, что объясняется воздействием цивилизации.
Конечно же хочется занять самую радикальную позицию, врачующим словом очистить конюшни русского языка, изгнать оттуда иноземцев, чтобы в эру Интернета продолжало торжествовать слово Ломоносова-Тредиаковского-Пушкина-Толстого.
Не получится! Ни у кого не получилось! Ни в одной стране!
Обратимся за справкой к писательнице Барбаре Фришмут: «Более столетия назад из турецкого языка выкинули арабские и персидские слова и взяли вместо них древние, из центрально-азиатского лексикона: старотурецкие слова звучали современнее на европейский лад. Например, коньяк назвали kanyak , что означает ни много ни мало „согрей кровь“. Школу обозвали okul (от глагола okumak – учиться), что слегка напоминает ecole . Потом вдруг часть отринутых слов приняли в язык обратно, ибо мусульмане не желали отступать от традиций, а интеллектуалы начали вновь открывать для себя историю Османской империи.