Чтение онлайн

Факт, что записка “О народном воспитании” была написана спустя несколько месяцев после казни декабристов, всегда вызывал у исследователей замешательство. Одни видели в нем свидетельство временной растерянности поэта, другие, наоборот, смелый тактический ход, позволяющий внедрить в сознание власти оппозиционные настроения. Традиционно считается, что в “Записке” Пушкин высказал личное мнение о народном характере петровских реформ. Но зная, что

49

оно является повторением известного высказывания князя Щербатова, можно предположить скорее обратное. Фразой: “...Чины сделались страстию русского народа. Того хотел Петр Великий, того требовало тогдашнее состояние России”(ХI, 44) поэт лишь прикрыл свое нежелание давать действительную оценку деятельности Петра. Светские салоны гудели о сходстве Николая с царственным предком и требовалось определенное искусство и смелость, чтобы говорить о недостатках реформатора. Предполагало ли тогдашнее состояние России введение чинов или нет - было не так важно? Главное - их следовало отменить. Вместе с тем, строки: “...Конечно, уничтожение чинов (по крайней мере, гражданских) представляет великие выгоды; но сия мера влечет за собою и беспорядки бесчисленные, как вообще всякое изменение постановлений, освященных временем и привычкою”(ХI, 44) вполне могут рассматриваться, как намек на реформы Петра. Возникновение этих и других мыслей 124 в работе Пушкина говорит о многом. Он косвенно отказывался от радикализма своих первых исторических “Заметок”. Написав: “Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину”(ХI, 47), поэт соглашался с теми положениями карамзинской записки “О древней и новой России”, которые открывали путь к конструктивной критике всей эпохи Петра, включая нынешнее царствование. Вместе с тем, разность подходов, обнаружившаяся во время написания “Заметок по русской истории XVIII в.”, давала о себе знать. Как уже говорилось, Карамзин полагал, что исправлять ошибки прошлого должны были отдельные личности, наделенные особым доверием власти. Пушкин же видел решение проблемы в создании независимого, просвещенного сословия служивых людей, имеющих целью “искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений”(ХI,47). Но Николай хорошо понимал, что за разговором о просвещении и отмене чинов скрывалась мысль ограничить самодержавную власть, лишить ее верного способа воздействия на подчиненных и права единолично распоряжаться судьбой страны:

50

“...Принятое Вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия”. Ответ царя был прямолинеен и груб. И хотя Николай долгое время продолжал играть роль покровителя поэта, незаметное, на первый взгляд, еще не столь трагичное, противостояние поэта и власти началось тут же с широко известного стихотворения “Стансы”.

В книге М.П.Еремина “Пушкин-публицист” сделано важное замечание: “В черновой рукописи этого стихотворения имеется дата: 22 декабря 1826 года. Пушкин не один раз ставил под своими сочинениями маскирующие, то есть ложные, даты. Есть весьма веские основания предполагать, что дата “Стансов” имеет такой же характер: письмо Бенкендорфа, содержащее раздраженный отзыв царя о пушкинской записке, помечено 23 декабря, Пушкин пометил свое стихотворение днем раньше, чтобы не было поводов для обвинений в открытом споре с царем” 125. Обстоятельство это существенно меняет представление о том, какую цель ставил перед собой поэт при написании “Стансов” и каков на самом деле был смысл его обращения к личности Петра. Пушкин в поэтической форме возражал царю, и образ реформатора выступал всего лишь, как исторический пример политического деятеля, который не боялся просвещения и достиг определенных государственных успехов. Сказывалась здесь и давняя неприязнь поэта к Александру I, преемником которого царь объявил себя: "Пушкин как бы говорил Николаю: напрасно ты хочешь идти по стопам своего предшественника, “властителя слабого и лукавого”: следуй примеру Петра”126. Но в целом поэт опирался на желание общества видеть в Николае наследника реформатора петровских традиций. Даже декабрист А.Бестужев писал царю из крепости: "Я уверен, что небо даровало в Вас другого Петра Великого” 127. Главными причинами, определившими политическое возрождение имени Петра, были потрясение от декабрьского восстания, желание твердого порядка и стремительный рост чиновничества, постепенно заменявшего у ласти ослабевшее дворянство. Новая сила пошла проторенным путем, используя культ

51

реформатора для укрепления собственных идеологических позиций и создания в стране единого национального государства. Вероятно, Пушкин видел в этом движении некоторую положительную направленность. Занимаясь политикой, он вынужден был мыслить в категории возможного. Николай заявлял себя на роль объединителя нации. В пример ему и одновременно в назидание, поэт, используя принципы и характер одического жанра, условность которого была всем понятна, воссоздал политический портрет идеального руководителя такого уровня: “Но правдой он привлек сердца. Но нравы укротил наукой (...) Не презирал страны родной (...) Он знал ее предназначенье (...) Он всеобъемлющей душой На троне вечный был работник”(III, 40). Вряд ли Пушкин в 1826 году думал о том, что фигура самодержца-реформатора в самое ближайшее время из исторической превратится в идеологическую и стихотворение поэта станет в один ряд с произведениями настоящих мифотворцев.

Спустя полгода после написания “Стансов”, Пушкин попытался создать прозаическую версию своего стихотворения. Эпиграфом к “Арапу Петра Великого” стали строки Н.Языкова: “Железной волею Петра Преображенная Россия”(VIII,1), которые подчеркивали, что задача романа выходит за рамки изображения частной истории. Вместе с тем, с первых строк поэт спешит в доверительной форме дать исчерпывающую характеристику всех положительных качеств самодержца, уже прозвучавших в “Стансах”. Петр предстает заботливым “отцом” своего крестника, отправленного “в чужие края для приобретения сведений, необходимых государству преобразованному”(VIII,3) (“...Но нравы укротил наукой”). Он “снисходительствовал его просьбам, просил его заботиться о своем здоровье”(VIII,3), “...никто в ласковом и гостеприимном хозяине не мог бы подозревать героя полтавского, могучею и грозного преобразователя России”(VIII, 11) (“...Он всеобъемлющей душой...”). “После обеда государь, по русскому обыкновению, пошел отдохнугь”(VIII, 11) (“...Не презирал страны родной...”, то есть придерживался национальных обычаев). “Петр заперся в токарне и занялся государственными

52

делами”(VIII,11) (“...На троне вечный был работник...”). Новое произведение Пушкина, казалось, должно было с еще большей силой подчеркнуть положительное отношение поэта к реформам Петра. Но обращение Пушкина к анекдоту и семейному преданию, с одной стороны, хоть и давало поэту достаточный простор для художественной фантазии, с другой - ставило перед Пушкиным проблему иного порядка: в архиве его семейных преданий было много материалов и против Петра. Сама фамилия Пушкиных находилась как бы в оппозиции к Ганнибалам. Это хорошо видно по “Началу автобиографии” поэта, где сказано, что сын одного из Пушкиных “при Петре I (...)уличен был в заговоре противу государя и казнен”(XII,311). Исследователи неохотно обращают на это внимание. Их интерес целиком сосредоточивается на судьбе африканского предка поэта. Им кажется странным, что Пушкин не продолжил свой роман. Между тем, отдавая предпочтение одной линии родословной, Пушкин неизбежно ущемлял другую - ведь Ржевские, семья невесты, были его родственниками. Завершение истории в том виде, о каком писал Вульф - измена и наказание супруги Ганнибала, вступало в противоречие с семейным преданием Пушкиных. Поступок боярыни, на фоне нравственной высоты петровского поведения, наиболее полно выразившейся в неисторической, но характеристически верной, по мнению Вяземского, встрече в Красном Селе, смотрелся бы чудовищно. Пушкин должен был найти компромисс между двумя семейными преданиями -художественную точку зрения, которая бы оправдала действия Петра и не унизила старины. Петрунина справедливо заметила, что “...Пушкин с разного расстояния наблюдает Петра, Ибрагима (...) Корсакова. Наблюдения в этом направлении могут быть продолжены, причем чем далее, тем труднее объяснять смену ракурсов и темпа повествования (...) творческим замыслом создателя “Арапа Петра Великого”...”128. Вероятно, сказывалось и то, что “...перед историческим романистом, избравшим временем действия своего повествования конец первой четверти XVIII в., вставала задача углубления в сложные

53

подспудные процессы общественной, духовной и нравственной жизни страны - задача, к разрешению которой вряд ли были подготовлены не только русский роман, но и русская историческая наука 1820-х гг.” 124. Пушкин и сам понимал это. В его разговоре с Вульфом, тесно связанном е замыслом “Арапа”, фраза: “Я непременно напишу историю Петра I” 130 – означала не только интерес Пушкина к личности реформатора, но и косвенное признание недостатка в разнообразном историческом материале для плодотворной работы над романом. Уже тогда поэт, минуя Голикова, обращается к первоисточнику - “Журналу Петра I”. К этому можно добавить и то, что по своей природе прозаическое повествование, вытекающее из низкого, разговорного жанра, является отражением практического, бытового смысла устоявшейся, перебродившей общественной идеи. Прозаик опирается на общественную точку зрения, спорит, соглашается с ней, но в любом случае творит в определенном смысловом пространстве. В отношении же Петра, о чем было сказано, оно еще не определилось. Общественность, сравнивая Николая с державным предком, до конца не решило, кого из них считать подлинным национальным лидером. Слабой и противоречивой была художественная традиция изображения самодержца: с одной стороны, тяжеловесная “петриада” XVIII века, а с другой, по определению Пушкина - “политическая карикатура” Байрона, где “в лице Нимврода изобразил он Петра Великого”(ХI,55): Это был по своим чертам великан, и его взор был неподвижен, но сверкал, его длинные локоны ниспадали на широкие плечи”. Поэт прервал работу над прозаическим освоением фигуры Петра и вновь обратился к средствам поэзии.

Промежуток между окончанием работы над “Арапом Петра Великого и замыслом “Полтавы’ кажется незначительным - около восьми месяцев, но если иметь в виду, что Пушкин приступил к воплощению замысла только в октябре 1828 года, спустя полгода, можно говорить о расширении временных рамок и ряде событий, серьезным образом повлиявших на работу поэта. Среди них отклик царя на

54

стихотворение “Друзьям” (5 марта 1828 г.), разговор с Мицкевичем о замысле “Полтавы” (конец апреля 1828 г.) и унизительное разбирательство власти с “Гавриилиадой” (август 1828 г.) Принято считать, что стихотворение “Друзьям”, прежде всего, содержит оправдательный мотив, вызванный публикацией “Стансов , но это не так. Вероятно, следует согласиться с мнением Еремина: “...Совокупность содержания трех произведений Пушкина - записки “О народном воспитании”, “Стансов” и стихотворения Друзьям - позволяет заключить, что образ Петра, как он дан в “Стансах", - это своеобразный публицистический аргумент “от истории”, и развернутое там сопоставление Николая с Петром является не столько сравнением, которое было бы прозрачной хвалой живому царю, сколько противопоставлением пращура потомку” 131.

На памятнике Фальконе значилось посвящение одного государя другому. Поначалу образ Петра мог выступить своеобразной исторической “метафорой” к ожидаемой государственной деятельности нового царя. Пушкин надеялся обыграть этот прием, обернув его против Николая. Но поэт, видимо, не предполагал, что общество очень быстро признает в царе “второго” Петра, а в самом реформаторе - носителя общенациональной идеи, и в основании аргумента окажется не метафора, а символ, который невозможно обыграть. Первая реакция на “Стансы” показала это. Критика была воспринята как лесть, потому что общество отвергало саму мысль о противопоставлении двух царей.

Пушкин попытался исправить положение. В стихотворении “Друзьям” он ушел от упоминания имени Петра, тем самым давая понять, что главным для него является сравнение Николая не с реформатором, а с неким программным представлением о царе-просветителе. Подлинное же отношение Пушкина к историческому Петру в это время вновь подверглось серьезному испытанию.

Что говорил Мицкевич о Петре, не трудно восстановить по стихотворению “Петербург”, написанному польским поэтом несколько лет спустя: “У зодчих поговорка есть одна: Рим создан человеческой

55

рукой, Венеция богами создана; Но каждый согласился бы со мною, Что Петербург построил сатана” 132. Любопытно, что сложное нравственное состояние, в котором находился Пушкин, отражено здесь же: “На темный город, на дворец царя, - Смотрел не так, как пилигрим мятежный. Он взоры опускал, издалека Солдата распознав иль бедняка. И, полон дум, воздел он к небу руки, Как бы небесной горестью томим. Так в бездны ада смотрит херувим И зрит народов неповинных муки” 133. Обычно об этом и другом известном стихотворении Мицкевича “Памятник Петру Первому” говорят в связи с историей создания поэмы “Медный всадник”, упуская из виду, что польский поэт описывал события апреля-июня 1828 года, происходящие непосредственно перед написанием “Полтавы”. Сразу же после публикации поэмы Пушкин послал экземпляр ее Мицкевичу. Возможно, создавая свои произведения в период между 1831-1833 годами, после антипольских выступлений Пушкина, Мицкевич сгустил краски, но общий характер разговоров передал верно. Конечно, для Пушкина взгляд Мицкевича на Петербург не был новостью, и мысль о разнице между памятниками Петра, стоявшими на Сенатской площади и у Михайловского замка, уже тогда могла принадлежать поэту: “...вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок”(ХV,154), - напишет он жене в мае 1834года. Общение с польским поэтом, казалось, настраивало Пушкина против Петра. Вместе с тем параллельное разбирательство с “Гавриилиадой”, хоть и закончилось внешне так же благополучно, как и с “Шенье”, отличалось от последнего тем, что вина Пушкина была очевидна, и он попадал в определенную нравственную зависимость, принимая покровительство царя. Чем-то это напоминало сговор, скрепленный более тяжким, чем само юношеское преступление, лжесвидетельством. Поэт оказывался как бы между двух огней - гневом друзей и притворным покровительством власти.

При сопоставлении романа “Арап Петра Великого” и “Полтавы” обнаруживается один объединяющий их мотив: в обоих

56

произведениях положительный образ самодержца развивается на фоне трагической истории молодой девушки. Можно предположить, что в новой работе поэт попытался выйти за рамки семейных преданий, используя их сюжет для свободного развития исторической темы. Новые персонажи не изменили расстановку сил и принцип взаимоотношения основных героев. Мазепе противопоставлен не Петр, а Мария, точно также, как в “Арапе” Ибрагиму - Наташа; только в романе тесная связь крестника и царя, как уже отмечалось, ставила героиню в заведомо невыгодные условия. В “Полтаве” Петр практически не влияет на развитие сюжета, а потому образ его легко поддается одической обработке, знакомой по “Стансам”, и естественным образом продолжает линию, начатую в этом стихотворении. Вместе с тем, поэт не уходит и от негативной оценки Петра. Речь идет об эпизоде, когда молодой царь за “слово смелое” перед молодыми же людьми схватил своего подданного за седые усы. Столь неприличное поведение Петра не могло не отразиться на общем образе самодержца. Петр предстает перед читателем во всем блеске своей стихийной, неумеренной силы: “Выходит Петр. Его глаза Сияют. Лик ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен, Он весь, как Божия гроза”(V,56). Ужасен и прекрасен одновременно - символически точное определение. Картина победного пира лишь смягчает это впечатление: “...Пирует Петр. И горд, и ясен, И славы полон взор его”(V,59).