Чтение онлайн

Так делился Базаралы своими мыслями, давно тяготившими его, с родичем и другом Даркембаем. Старик, понюхивая табачок, понимающе кивал головой. За годы разлуки эта голова вся поседела - не только волосы, усы и борода, но и брови Даркем-бая стали белыми, словно покрылись инеем. Однако глаза его все еще светились молодым задором жизни.

Многое повидавший на своем веку, этот старый человек не стал говорить приличествующих слов сочувствия другу, зная, что словами не утешишь и не окажешь помощи. Выслушав его, старик отвлек внимание Базаралы тем, что стал рассказывать, кто, где и насколько разбогател за время его отсутствия. Всякими правдами и неправдами Такежан стал владетелем восьмисот лошадей, у Жиренше также их восемьсот, а Оразбай имеет косяк в полторы тысячи голов. Абыралы, Кунту, Жакипа называют «тысячниками». И в то же время бедняков-жатаков стало намного больше в тобыктинской степи, а нищета их стала еще свирепее, чем раньше.

– Мы говорили с тобой о тех, кто кочует. Хочешь знать, что с теми, которые стали оседлыми, жатаками и, как ты советовал когда-то, занялись хлебопашеством, словно русские мужики? Так вот, скажу тебе, что оседлые до сих пор живут, как и жили, и те сорок очагов, которые стали еще при тебе хлебопашцами, мыкают горе до сих пор, пребывают в бедности и несбыточных мечтаниях наесться досыта. Хотя и, правда, с голоду мы не умираем, но и с нуждой не расстаемся. «Труд несчастливого - всегда напрасен» - так ведь говорят. Но пусть мы будем трудиться, как проклятые, зато не станем гнуть шею перед баем и не будем его умолять, чтобы он взял в «соседи» - ради чашки прокисшего айрана. И хотя над нами смеются, говорят, что шеи наши стали тощими и сморщились, как у волов, тягающих ярма, что мы копаемся в земле, как русские мужики, однако жатаки землю не бросят. И пусть мы сдохнем от тяжкого труда, но зато нас похоронят, завернутых в наши собственные лохмотья.

Итак, встретились Базаралы с Даркембаем и обменялись сетованиями и жалобами на свою жизнь. Но Даркембай рассказал все же об одной радости жизни, утешающей его старость, - о юном джигите Дармене.

У старика был младший брат по имени Коркембай, которого Базаралы помнил по годам своего детства. Еще в те времена Коркембай отчего-то покинул родные края и ушел жить в среду русских. И пока Базаралы находился на каторге, пришла печальная весть от Коркембая его старшему брату, Даркембаю: «Навести - свидеться бы еще раз, пока жив!» Даркембай поехал, нашел брата, и тот умер у него на руках. Перед смертью он отдал наказ: «Забери с собой единственного сына и старуху мою». Наказ был выполнен - и теперь этот сын Коркембая, Дар-мен, явился опорой Даркембаю на старости лет.

Но друг жатак открыл Базаралы то, чего еще никогда никому не говорил: Дармен не был родным сыном Коркембая. На самом деле он был племянником Кодара, того самого, которого Кунанбай обрек на страшную казнь через повешение. Этот мальчик был сиротой, его отец Когадай умер безвременно, и мальчик рос у дальних родственников, которые относились к нему крайне плохо. Это его, с больными глазами, одетого в рубище, босиком, приводил Даркембай в городе к Кунанбаю, когда тот уезжал на хадж, и для него, как для единственного наследника Кодара, требовал кун, - мзду за убийство человека. Мальчика тогда называли Кияспай, «упрямец», такое прозвище получил сирота, живя у родственников. Ничего не добившись для него, Даркембай определил сироту к своему бездетному брату Коркембаю, и тот с радостью усыновил его... А теперь и сам Даркембай не чаял в нем души.

Юношу, называемого уже Дарменом, старый жатак привел к Абаю с просьбой принять в круг молодых акынов, растущих возле маститого агатая. И теперь Дармен жил то в ауле жатаков, то рядом с Абаем.

Базаралы сказал:

– Даке, к вашему младшему брату Абай-ага относится с добрым вниманием. Я слышал сам, что он возлагает большие надежды на него, чего не сказал ни о своих сыновьях, ни о младших братьях. Конечно, это говорит хорошо и о самом Абае - он печется больше о народной славе, чем о своей или славе своей семьи. При мне он наказывал Дармену: «Сотвори что-то значительное, покажи высокое искусство».

Далее в разговоре Базаралы рассказал о своих встречах в Семипалатинске с компанией баев и биев - Жиренше, Ораз-баем, Кунту и другими.

– Немало дней они возились со мной, привечали и обхаживали. У них были, как я понял, насчет меня такие соображения: «Это же Базаралы, которого били головой и о подножные камни, и о горные скалы. После того что он испытал, ему ничего не страшно, способен сделать что хочешь. Так пусть бьется на нашей стороне - настроим его против Кунанбаевых, которые срубили род Каумена под корень. Мол, объясним ему: ты затаил месть на Кунанбаевых, и мы точим зубы на них. Не упусти случая - отомсти им, нанеси безжалостный удар!» Вот как они соображают, Даке. А теперь ты дай совет, как мне быть с ними, помоги разобраться в их премудростях.

Даркембай не стал уговаривать друга отойти в сторонку от коварных баев и биев. Но старый жатак сразу же твердо определил:

– Ни в коем случае не раскрывай им душу, пусть даже они сами проникнутся доверием к тебе. Потому что их доверие, их слово - ничего не стоят! Если в час испытаний аркан захлестнет твою шею, они отскочат в сторону и бросят тебя, как ни в чем не бывало. Эти баи и бии способны заботиться только о своей голове.

– Зачем же тогда мне слушать их?
– усмехнулся Базаралы.

– Ты не их слушай, а слушай народ. Ты вернулся, а вокруг тебя нет верных, сильных рук поддержки. Но сейчас так вышло, что и у врагов твоих все зашаталось, власть ушла от них - самое время нанести по ним крепкий удар! Но каким образом? Этого ты этим баям и биям ни в коем случае не раскрывай, а посоветуйся с близкими людьми, такими же обездоленными, как и ты сам.

– Даке, сколько бед, унизительных пинков испытали мы от кунанбаевских волчат! Уже давно нет на свете Кунанбая, но его сыновья продолжают раздавать народу эти пинки! Ведь семь аулов жатаков обездолил Азимбай!

– И не говори! А его отец Такежан, - да весь Чингизский край, из одного конца в другой, вопит и стонет от насилий, творимых Такежаном! В ужасе люди натягивают вороты на головы, прячутся от его глаз, плачут горькими слезами и скрежещут зубами от ярости. Конечно, кто-то должен заступиться за народ, однако это будут не названные тобой баи и бии.

Слова Даркембая были обращены к человеку, который в любом случае был готов защищать семь обиженных Азимбаем бедных аулов. Базаралы усмехнулся и сдержанно произнес:

– Твои советы вполне уместны. Но я думаю вот о чем. Сейчас у тех, кто хочет сидеть на шее у народа, между собой идет грызня за власть. Самое время, я думаю, натравливать их друг на друга. Подожди, Даке, мы еще им покажем! Я сумею поднять между ними такую обвальную ссору, что мало не покажется! Кое-что, Даке, пришло мне в голову прямо сейчас... Ладно, мне бояться нечего - я видел что-то и пострашнее их угроз.

Он поднял с дастархана кусочек сухого сыра-иримшик.

– Вот, держа в руке эту пищу, клянусь тебе: устрою им такую бучу, какой они еще не знали, не видывали!
– сказал он и закинул в рот катышек сыра.

Урочище Кашама, большой аул Такежана. Осенний холодный день, низкое серое небо. Земли большого племени То-быкты разделяются на две неравновеликие стороны: весенние пастбища - джайлау и осенние - кузеу. И на обеих сторонах лучшие места, - словно почетный тор, - принадлежат роду Ир-гизбай, аулам Кунанбая. Их стада нагуливают вес на удобных горных джайлау и на самых отдаленных, травообильных кузеу.

Опередив другие аулы, предприимчивый Такежан перекочевал раньше и расположился выше остальных, на холме, в приличном отдалении от соседних аулов. На осенний откорм он пригонял скот именно сюда, на урочище Кашама, что отстоит недалеко от земель рода Уак. У подножия холма, за уединенным аулом Такежана, лежало небольшое синее озеро. Юрты аула стояли по-осеннему тесно, между юртами были поставлены дворовые ограды, плетенные из стеблей тростника-чия. Деловитый аул использовал все пространство между дворами для загонов скота на ночное время.