Чтение онлайн

Следом за детьми вошли девушки. Та, что шла впереди, была самой высокой, самой светлоликой. Настоящая красавица! Серые глаза сияли на ясном румяном лице, в окружении черных волос, а густые брови и длинные косы делали ее еще пленительней. На подбородке обозначалась едва заметная, волнующая ямочка. Длинные пальцы, казалось, были созданы для нежнейших музыкальных инструментов.

Другие, что шли за нею следом, хоть и походили своим родственным обликом на нее, выглядели все же просто-напросто красивыми подростками, обычными девушками на выданье из ногайского аула - терявшимися в тени истинной большой красоты.

Это была Магрипа. Абиш тотчас опустил скрипку, и в юрте воцарилась тишина, нарушаемая лишь мелодичным звоном серебряных шолп. Абиш заметно покраснел, раскланиваясь у стены, неловко задел локтем подушку... Тут же все заговорили, вразнобой приветствуя вошедших. Молодая жена Мусабая и сам хозяин, его жиен Нуртаза, весельчак Утегелды и остальные аульные люди вскочили со своих мест, проводя гостей на тор. Магрипа казалась смущенной оттого, что все глаза были устремлены на нее. Белоснежная улыбка ее сверкала в свете ламп, словно жемчужное ожерелье. Абиш увидел, как гибка и красива ее неторопливая походка, когда она шла на тор, усаживаясь рядом с Мусабаем. Другие девушки не стали проходить к тору и, разделившись на два разноцветных ручейка, сели ниже нее.

Едва девушки успокоились на своих местах, устроившись удобнее, как в юрту вошли четыре немолодых женге - их матери. Гости на торе с готовностью потеснились.

Эти женщины были больше похожи на казашек, чем дети и молодые девушки, - не такие рослые, как они, но все же дородные, круглолицые и крепкие. Черноглазые, чернобровые, лишь некоторые рыжеватые - все как одна повязали на головы белые кимешеки, щедро украшенные позументом с богатой вышивкой. Это были жены, взятые татарами из казахских аулов.

«Ай да зорок был тот ногайский купец! Не скажешь, что не заметил он самых видных казашек, - подумал Магаш, украдкой разглядывая женге и находя в их лицах все больше казахских черт.
– Похоже, все здешние торговцы хорошо справились с выбором наших степных красавиц!»

Тут Утегелды, помнящий свою роль шутника и балагура, принялся развлекать вошедших:

– Е, байбише! Вот уж расстроили все наше веселье эти почтенные байбише! Неужто они напугали нас, бесстрашных джигитов, что так хорошо и скромно тут веселились? Даже скрипка наша замолкла!
– сказав так, он притворно нахмурил брови и якобы сердито посмотрел на полную, розовощекую Турай, то-кал рыжего Мусы.

Байбише Турай не осталась в долгу и, снисходительно улыбнувшись, чуть показав свои чудесные белоснежные зубы, сказала:

– Айналайын, Утеш, не трепещи от страха! Пусть и скрипка ваша опять наберется храбрости! Ведь ее прекрасная музыка и вела нас сюда через весь аул. В чьих же руках трепетала она? Уж не в твоих ли, голубчик мой, милый Абиш? Что ж - сыграй нам еще!
– закончила Турай, одновременно прося и повелевая.

Она имела полное право так по-матерински шутить с гостями, поскольку считала их всех своими торкинами12– ведь она был не кто иная, как дочь Байторе из рода Торгай.

Утегелды, в свою очередь, тоже мог назвать Турай матерью.

– Алакай13, джигиты! Давайте сыграем, коль просит наша апа, - и, сидя на корточках, он прикинулся, будто играет на скрипке, снизу вверх глянув на Абиша, чем изрядно рассмешил и гостей, и хозяев.

Все это вместе - и шутка Утегелды, и последующий всеобщий хохот - окончательно сломило ту неизбежную неловкость, что всегда возникает в первые минуты большого собрания. Абиш, на которого все теперь смотрели с радостным ожиданием, объявил, что музыканту сподручнее играть, стоя в самом центре. Испросив разрешение у почтенной публики, он шагнул на тор и встал прямо напротив Магрипы... Мелодия, которая тут же полилась из его скрипки, была ритмична и трогательна, виртуозна красотой своих переливов и то же время - проста и чувственна, легко проникающая в самые глубины души.

Все слушали, затаив дыхание, многие с трудом сдерживали возгласы восторга, завороженные музыкой, словно колдовством. Тишина продолжалась несколько мгновений после того, как мелодия смолкла, оставляя томное эхо, и вдруг весь этот круглый зал взорвался благодарственными возгласами:

– Вот так мастерство! Неслыханное чудо! Сказочная игра!
– шептали девушки, с восхищением глядя на Абиша, а со стороны, где сидели старшие, донеслось:

– Вот так и надо играть! Долгих лет жизни тебе, сынок!

Абиша просили играть еще и еще. Он знал наизусть достаточно мелодий, и теперь решил сменить темп. Вместо спокойных и торжественных мотивов, с продолжительными припевами и глубоким смыслом, которые все слышали прежде, его скрипка принялась петь игривые, танцевальные темы, простые и понятные для всех. Быстрые, искрометные ритмы сменяли друг друга, словно сами звуки, став видимыми, танцевали в воздухе. Порой, сильно увлекшись, Абиш забывал обо всем и словно улетал куда-то. Возвращаясь, мгновенным взглядом окидывая все вокруг себя, внезапно весь заливался пламенным румянцем. Он играл красиво, искусно, ловко перебирая самые трудные аккорды. Его длинные пальцы плясали на струнах, мелькая в желтом свете лампы, будто олицетворяя здесь и сейчас те самые слова, что говорят люди о мастерах, - золотые руки! И все как-то разом увидели, насколько этот юноша красив... Чистый высокий лоб, гладкие волосы, прямой нос, тонкие губы и черные, как у Абая, брови несли память его рода и в то же время делали Абиша совершенным его представителем. Он был высок ростом и строен, в нем чувствовалась сила, но выглядел он, видимо, от утонченности костей, хрупким и нежным.

Слушая скрипку, люди вскрикивали от радости и не могли сдержать счастливого смеха, когда очередная мелодия заканчивалась. Но тотчас звучала новая.

Вместе со всеми радовалась и порой хлопала в ладоши Ма-грипа. С тех пор, как она вошла, Абиш все чаще с волнением поглядывал на эту большеглазую, стройную девушку. Он давно заметил, как вспыхивали различными оттенками и ее румяные щеки, то сгущаясь до красноты, то нежно рдея светло-розовым, словно подчиняясь тем властным звукам, которые исторгали его вдохновенные струны.

Сам же Абиш то краснел, то бледнел, когда его взгляд падал на Магрипу. Раз, когда одна мелодия закончилась, Дармен, сидевший с нею рядом, спросил:

– Хороша музыка?

Быстрый взгляд ее серых, лучистых глаз и смущенная улыбка сказали Дармену о многом: музыка, безусловно, нравилась Магрипе, но и не только музыка...

– И музыкант тоже хорош, - сказал Дармен, заметив, как долго и пристально девушка смотрит на Абиша.

Сказал и сразу пожалел об этом, потому что Магрипа нахмурилась, и щеки ее запылали смущением. Это была неуместная шутка, и вряд ли он заслужит благодарность за нее... Дармен положил руки на грудь и виновато склонил голову в знак того, что просит прощения.

«До чего же дивные глаза!» - подумал он, досадуя на себя. Наверное, эта скромная красавица еще ни перед кем не раскрывалась, и дерзкий вопрос так смутил ее, что теперь она и вовсе не глядела на Абиша. А тот тем временем принялся за казахские песни. Все оживились, едва узнав знакомые наигрыши «Бурылтай», недавно появившейся в здешних краях, а Алма-гамбет тут же подошел к скрипачу и звонким, молодым голосом запел слова новой песни, которые он знал наизусть.

Теперь слушатели были заворожены не только музыкой, но и пением: голос Алмагамбета был на удивление звонок и чист. В сопровождении скрипки юный сэре исполнил еще несколько казахских песен. Наконец, хозяин аула попросил сыграть песни Абая. Маленький, плотный певец с радостью спел «Я знаю, ты мне послан богом...», а затем - второе письмо Татьяны.