Чтение онлайн

Зло раскрывать и обличить пороки Акын - учитель мой - мне завещал,

.Я видел муки дедов и отцов.

Минувшего я слышал властный зов. Я помню: бий не пожалел младенца, Угасшего под вечер средь холмов.

Я слышу плач влюбленных до сих пор, И до сих пор им вторит эхо гор.

В их ледяных объятиях прочел я Проклятие - и руки к ним простер.

Я помню бия-кабана, и вот

С тобой говорю, о мой народ!

Абай дал слову мощь, а песне - душу, И голос мой в тебе не пропадет.

Павлов попросил Абиша, чтобы он подробнее пересказал концовку дастана. Магаш, Какитай, Мука и Алмагамбет наперебой выражали свое восхищение. Послушав Абиша, Павлов присоединился к остальным.

Один Шубар, стоявший у выхода, не выразил никаких чувств восхищения. Наоборот, он остался суров с виду, похлопывая черенком плетки по ладони. Он не слышал дастана с самого начала, - но ему было достаточно и того, что он услышал. Показывая плеткой на Дармена, затем тыча ею в тетрадь, лежавшую на столе перед акыном, Шубар заговорил холодно, неприязненным осуждающим тоном.

– Это не искусство, а ядовитая отрава. Жестокий Бий-Кабан, о котором говорится в дастане, - ведь это святой ару-ах целого племени, глубоко почитаемый народом и в наши дни. Куда тебя заносит, Дармен? На что ты замахиваешься? Хочешь, чтобы содрогнулись сердца старых людей и чтобы в страхе согнулись совсем молодые, наша юная поросль? Абая-ага называешь своим учителем... Но ты понимаешь, что этой поэмой своей ты наносишь нашему Абаю непоправимый вред? Найдутся многие, - враги, недовольные его записанными «Словами назиданий», которые прямо обвинят агая в том, что это он надоумил тебя написать такую пакость. Нигде не надо читать подобный дастан, вот что я скажу!

Из всех присутствующих в уранхае акынов круга Абая Шу-бар самый старший, он уже был широко известен в народе, побывал во власти, в племенных делах слыл самым деловитым и расторопным. И в первую минуту не нашлось никого, кто мог бы возразить Шубару.

Но не стал отмалчиваться Абдрахман, который был совершенно не согласен с Шубаром. С досадою взглянув на него, Абиш резко возразил:

– Шубар-ага, ваши слова достаточно сердиты и жестоки. Хотелось бы мне знать, что так сильно задело вас за душу?

Шубар тотчас ответил:

– Да, задело меня, поэтому я и говорю сердито. В ваших стихах и дастанах сегодня поносите вы почтенных биев, а завтра начнете поносить ханов и султанов, потом и вовсе поднимете руку на святые устои ислама! И все это с присловьем: «Русское лучше! Русское истинно!», «Святая Мекка переместилась к русским!», «Все хорошее - у русских!». Ну и куда мы ведем свою молодежь? Во что превратим наш исконный степной аул, стоящий на просторах Арки уже тысячелетия? Вы хотите погубить душу нации - наш аул?

Он выкрикнул это с большим чувством, - давно уже все это накипело у него на сердце.

Абишу было ясно, что обвинения Шубара направлены не на юного Дармена, а на самого Абая. И в душе Абиша вспыхнуло гневное пламя возмущения и протеста.

– Вот как! Восславляя древний аул Арки, вы наш аул, аул Абая, - считаете заблудшим аулом!
– воскликнул он.
– Вы считаете, что мы утеряли направление Мекки, что наш аул потерялся между исламом и русскими. А вам не кажется, что только наш аул сейчас знает, где находится для казахов их подлинная Мекка и священный Кааба? Вы хотите отпугнуть нас от русских... А сами что делаете? Вы ползаете перед ними, перед Никифоровым, Казанцевым, перед губернатором - чтобы только получить из их рук любую власть - и попользоваться ею ради своей выгоды.

– Нет! Власти мы хотим, чтобы просто выжить под русскими! Чтобы народ защитить!

– А кто вам угрожает? Таким, как вы, ничто не угрожает. А вот вы, властители в степных волостях, - вы-то и угрожаете существованию своего народа. Становитесь бедой для них!

– Омай! О чем ты говоришь?

– О том, что слышите! Ни у Оразбая, ни у Такежана еще и в мыслях не было - обвинять аул Абая столь коварно, клеветать на него так гнусно!
– крикнул Абдрахман, побледнев от ярости.

– Е! Какая клевета? А ты разве сам - не орыс, не русак? Ты сам-то куда идешь?

Сказав это, Шубар не стал спорить дальше, спохватившись, что его слова могут дойти до Абая-ага. И, вспомнив поручение Такежана, с которым тот направил его сюда, Шубар быстро повернулся и покинул юрту. Оставшиеся в уранхае джигиты и к словам, и к уходу Шубара отнеслись вполне спокойно.

Абиш только сейчас завершал устный перевод поэмы Дар-мена для Павлова. Тот выслушал с видом глубокого удовлетворения и, повернувшись к молодому акыну, взял его руку обеими своими руками, стал трясти ее и растроганно приговаривать:

– Джаксы, Дармен! Джигит, хороший акын! Молодец!
– далее он говорил Абишу уже на чистом русском языке.
– Именно так и должна звучать истинная поэзия! Смело, свободно, бесстрашно и правдиво!

У Дармена, которому Абиш перевел слова Павлова, вспыхнули глаза, молодое, красивое лицо просияло. Павлов добавил к сказанному:

– Дармен, Магаш, вам надо подумать и о том, чтобы писать песни и поэмы о делах сегодняшних, о событиях, происходящих вокруг вас. Например, - чем история Базаралы не тема для поэмы? Его прошлые подвиги, его борьба за жатаков...

– А ведь я прямой потомок Кодара!
– воскликнул Дармен, горячо воспринявший слова Павлова.
– Разве не будет правильным - именно мне воспеть гнев народа по невинно убитому батыру? Его ведь казнил Кунанбай.

Глаза Дармена горели все ярче, в них зрела великая решимость. Абиш, Магавья, Какитай - старшие друзья его с глубоким пониманием и с любовью смотрели на него.

Но с особенной теплотой и глубоким чувством благодарности смотрел на Дармена Абдрахман. Ведь именно этот с порывистой, нежной душою юноша пришел к нему на помощь и спас его счастье, когда Абиш был готов навсегда отказаться от него. Совсем недавно, сразу же после поминок по Оспану, Акылбай, Кокпай и Дармен съездили в ногайский аул и славно, вполне успешно, провели все переговоры по сватовству Абдрахмана. Молодые сваты, в качестве свидетельства ее чувств, привезли жениху письмо от невесты. Это послание нежной души и целомудренной страсти было написано красивым, возвышенным слогом, словно песня, вылетевшая из самой глубины любящего сердца...

Памятуя недавние слова о том, что поэту надо писать и «о делах сегодняшних», Магавья стал рассказывать друзьям о начавшейся в аулах Кунанбая борьбе за наследство Оспана, о чем поведал Ербол-ага ему и Акылбаю. Рассказал Магаш и о том, что в эту борьбу и в интриги семьи рьяно вступили байбише Каражан и Манике.

– Спроси, Абижан, что думает по этому поводу Федор Иванович?
– обратился Магавья к брату.
– Представляют ли подобные дела интерес для поэзии?

Абиш, прекрасно владевший русской речью, стал живо, в подробностях рассказывать Павлову о сложившихся после смерти Оспана внутрисемейных обстоятельствах - в связи с древними степными законами аменгерства. Павлов слушал с живейшим интересом.