Чтение онлайн

— Затыкайте! — заревел я. — Заделывайте!

Колька исчез. Вода мешалась на мне с таким же солёным, но холодным потом. Если подались доски, то — всё… Неужели где-то что-то не проверили?… Всё, всё, всё… Я ждал удара, разворота корпуса… после чего от нас или останутся щепки, или мы пойдём на дно.

Это был даже не страх. Страх — когда видишь опасность, контролируешь её и можешь избегнуть, ищешь и находишь выход. А сейчас — что я мог контролировать, как избежать?

Мы прошли через волну.

— Успеют залатать! — крикнул Сергей. — Смотри, Ясо держится!

Действительно, грек, распластавшись на бушприте, махал нам рукой. Я успел различить на его лице улыбку — и корабль вновь ухнул вниз…

— Терпи, Олег, — сказала Танюшка. Огонь свечи мотало вместе с ней, а мне казалось, что я сижу нормально, всё остальное же пляшет бесконечную дикую сарабанду.

Я положил руки на стол, и Танюшка, сжав зубы, словно ей тоже было больно, плеснула на них морской водой из котелка. Прямо на кровоточащие лохмотья «живой» кожи и открытые раны.

Это была не боль. Я не знаю, что это было, потому что я просто потерял сознание. Милосердно. Сразу же, до того, как мозг успел осознать ощущения…

…А вот пришёл я в себя от боли. Танюшка обрезала своим коротким ножом самые торчащие куски кожи, бросая их на пол. Я смотрел на это и держал руки плотно прижатыми к столу.

— Больно? — в глазах у Таньки стояли слёзы.

— Тань, давай, давай, — спокойно сказал я. У Сергея терпения не хватило — или Ленка оказалась не такой ловкой, я слышал, как он ругается. — Делай. А я буду рассказывать тебе, какие у тебя красивые глаза… только немного заплаканные… это почему?

— Да ну тебя, ты бы хоть на левую свою крагу надел! — Танька достала самодельные бинты. — Сейчас ещё срезать буду…

— Как там Олег? — тоскливо спросила в пространство Ленка Власенкова. — Пойду выгляну…

— Сиди, — приказал я.

— Одним глазком! — жалобно попросила Ленка. Я ничего н6е стал повторять, и она осталась сидеть.

Боль стала нестерпимой, жгучей — я почти воочию увидел языки пламени, лижущие мои ладони. Как тогда, зимой, когда меня пытали негры… очень больно.

— И попка у тебя очень красивая, — зло сказал я, почти выключаясь. И не выдержал: — Ну больно же, Танюшка, очень больно!

— Радица! — не выдержала Танька. Спокойная, замкнутая сербиянка подошла и, присев на её место, занялась моими руками. А Танюшка присела рядом со мной и запечатала мне рот поцелуем. Потом снова и снова, горячо шепча: — Потерпи, миленький… чуть-чуть потерпи… вот так, вот так… поцелуй меня тоже…

Губы у неё были горячие и солёные от слёз.

Каюту швыряло и кидало, как обувную картонку, которую пинают ногами развеселившиеся мальчишки.

Саша Плетнёв

Нас мотало больше шести суток, слившихся в сплошную череду часовых вахт — больше выстоять было нельзя — и трёхчасовых перерывов-отдыхов, во время которых, в каютной сырой болтанке, уснуть помогала только невероятная усталость. Мы даже не понимал, куда нас несёт, да и не очень пытались это понять. Если у кого-то и была морская болезнь, то заметить её было просто невозможно.

На свои руки я, если честно, старался смотреть пореже. Танька перебинтовывала мне их после каждой вахты — и каждый раз плакала. Я как-то взглянул — и тоже едва не заплакал… От постоянной влажной жары в тех местах, где кожаная одежда тёрла тело, обнажилось живое мясо. Ходить нагишом тоже было нельзя — от ударов морской воды кожа немела, начинался страшный озноб, а снасти полосовали незащищённое тело с совершенно зверской силой.

Утром седьмых суток тайфун выключился. Мы болтались посреди океанской глади, дул ровный, хотя и несильный ветер с востока, а впереди — на самом горизонте — маячила полоска земли. Следом выключилась и моя команда, а я, мысленно завывая от злости и тоски, повесился всем телом на основание бушприта и, то и дело промывая себе глаза морской водой, чтобы не уснуть (жгло дико), начал таращиться вперёд.

Князь добровольно стоял вахту за всех.

А как иначе-то?

Впрочем, предел сил имеется у любого человека. Часа через полтора все промывания перестали помогать, и я поймал себя на том, что сплю с открытыми глазами — смотрю вперёд, а мозг выключен, ничего не фиксирует. И требуется усилие, чтобы осознать волну, солнце или берег в отдалении.

— Олег, — я замедленно оглянулся. Возле меня стоял, протирая кулаками глаза, Ромка. — Олег, ложись спать, я постою. Я уже выспался.

Он врал. Не выспался, конечно. Но «заспал» усталость, это правда. И всё-таки я медлил. Ромка расценил это по-своему:

— Не доверяешь? — тихо спросил он. Даже без обиды, скорей тоскливо.

Несколько секунд я смотрел на него и думал, что за то время, пока он у нас, Ромка ни с кем так и не сошёлся, хотя и пожаловаться на него не мог никто. Я сознательно гонял его по самым разным работам, какие только мог изобрести. Мальчишка вкалывал безропотно. Но своим его так и не признали.

— Дурак ты, — устало сказал я. И решился: — Слушай, Ром, я отключаюсь. Ва-а-ще. Если что — ты меня буди.

— Конечно! — он просиял. — Ты ложись, всё будет нормально, я чесслово не усну!

Я его уже н еслушал. Спустившись под лестницу с носовой надстройки, я, испытывая физический кайф, растянулся на тёплых досках, которые почти не качало, последним усилием принял максимально удобную позу и, испытав короткий прилив невероятнейшего наслаждения, уснул…

…Когда я открыл глаза, то первое, что я ощутил — полный отдых. Именно так. У меня ныли руки, а раньше я этой боли вообще не замечал за чувством общей разбитости. А всё остальное было отлично — голова ясная, тело совершенно послушное, настроение хорошее. Я потянулся и посмотрел вверх. В просветы между ступеньками лестницы заглядывали огромные звёзды, но как-то странно, и я понял, что стоит парус. Тихо бурчала за бортом вода. Слышались разговоры, шаги и смех по всему коггу, потом я услышал, как несколько голосов где-то на корме распевают a capella:

–

— и голос Танюшки взвился к звёздному небу:

Я с завыванием потянулся — и почти тут же сверху, с носа, свесилась взлохмаченная башка Ясо, и грек торжествующе завопил: