Путь домой
Шрифт:
Толпа зашумела громче. Живой смертный был огромной ценностью — самой большой ценностью, которую может раздобыть демон, и все вокруг стали строить догадки, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть, кто же это.
Через мгновенье она услышала, как ее имя передается из уст в уста.
«Блюма…»
Слух распространился быстро: на кладбище появилась живая девочка. Должно быть, именно о ней говорит Маммон.
«Блюма», — звучало повсюду. «Блюма…», «Блюма…»
Ей нельзя здесь оставаться.
Медленно, не поднимая головы, Блюма стала пробираться к выходу из шатра.
В центре гудящей толпы Маммон махнул рукой.
— Вперед, парень!
И Йегуда-Лейб не задумываясь покатил коляску к тяжелым железным воротам.
Казалось, он всю жизнь только и делал, что толкал, толкал, толкал кресло на колесах по плотному грязному снегу, лавируя между надгробиями. Казалось, он никогда и не знал ничего другого.
Но нет. Знал.
Он видел ее в толпе — это он знал твердо.
Она была какая-то не такая, перекошенная, что ли, как ботинок, надетый не на ту ногу. Но это была она.
Только кто?
Подножка из ногтей Йегуды-Лейба лязгнула о железные ворота.
Толчок — и ворота со скрипом распахнулись.
Повисло тяжелое молчание.
Опасная штука — пытаться пройти в мир живых: если что-то пойдет не так, демон может погибнуть, навек исчезнуть.
Внезапно Йегуда-Лейб перестал толкать коляску и оглянулся.
Он словно спал, спал целую вечность, и вдруг что-то его разбудило: свежий и чистый запах — льняная простыня на ветру, легкий дымок очага.
Маммон нервно прокашлялся.
— Ну же, парень, давай, — пробурчал он сквозь стиснутые зубы.
Но Йегуда-Лейб уже вспомнил.
— Вперед! — уже громче повторил Маммон, нахмурившись.
…Как он мог забыть?
— Эй! Давай живее, а не то…
Сборище демонов замерло в молчании, и когда Йегуда-Лейб заговорил, его расслышали все.
— Блюма? — спросил он.
Его зоркие глаза, казалось, видели девочку насквозь, несмотря на ее новое призрачное лицо.
Медленно все головы на кладбище повернулись к Блюме.
— Вперед! Живо! — прорычал Маммон.
Йегуда-Лейб резко вытолкнул маленького демона за ворота, в мир живых.
Толпа волновалась все больше и больше — как-никак это было настоящее чудо.
Когда коляска торжествующего Маммона загрохотала по булыжной мостовой Жабинска, каждый демон понял: это чудо совершилось благодаря человеческому ребенку.
Но тут — прямо тут — имеется еще один.
Блюма.
После она не могла вспомнить, кто первым сорвался с места — она или кто-то из демонов.
Она запомнила лишь бег.
Щелкающие зубы, жадные лапы, острые когти, крик, визг, вопли, проклятья — она должна выбраться, как можно скорее выбраться, должна убежать, и она петляла, перепрыгивала через могильные камни, а демоны тянулись к ней, хватали, вцеплялись в волосы, тянули назад, она уворачивалась, но им не было конца, их руки были всюду, она ускользала, но за поворотом их было еще больше, и еще, и еще, всюду таращились страшные кривые рожи на чудовищных телах, горящие глаза, зубища, огромные пасти, когти, колючие ядовитые хвосты, вот впереди уже видны ворота, если она пробьется, там ее уже не догнать, но она устала, ноги слабеют, нет сил сопротивляться, бесчисленные руки хватают, тянут в разные стороны, она пинает их, брыкается, вырывается, она уверена — ее разорвут на части, горло пересохло и болит, она слышит собственный крик, изо всех сил отталкивается от надгробия, — и вот она по ту сторону тяжелых железных ворот, теплый шелковистый свет шумного шатра исчез, ее принимает лихая снежная жабинская полночь.
С этой стороны — со стороны смертных — не было видно ни шатра, ни толпы демонов. Лишь пустое заснеженное кладбище на окраине сонного городка.
Но когда Блюма проскакивала ворота, чьи-то холодные липкие пальцы обхватили ее лодыжку. Какая-то тварь — цепкая, злобная, рычащая — схватила ее за ногу. Блюма упала на холодные камни, тварь вцепилась в ногу, глаза бешено горели. Она изо всех сил стукнула по страшной голове раз, еще раз, и тварь с визгом отстала.
Отскочив подальше от длинных рук, Блюма в страхе наблюдала, как бес начал осознавать, во что вляпался: его поймали на полдороге.
Оцепенев от ужаса, он смотрел вниз, на свои ноги. Однако ног не было. Беса словно разрезало пополам на границе кладбища.
Он застыл в отчаянии. Блюма слышала его хриплое дыхание, эхом отдававшееся в ночи.
А потом бес вспыхнул, да так ярко, что девочка зажмурилась. Он горел и вопил во всю глотку, отчего в соседних домах начали отдергивать занавески.
Но не опасность, что ее обнаружат, заставила Блюму броситься бежать. Вопли, жуткие вопли. Она не могла их вынести.
Блюма бежала все дальше и дальше, в самую глубь спящего городка, и крики становились все тише.
Жабинск был гораздо больше Тупика — высокие кирпичные дома, застекленные витрины, и она почти сразу перестала ориентироваться.
Вскоре вопли беса растворились в снежной тишине. Блюма замедлила бег, потом перешла на шаг.
Занесенные снегом улицы затихли; на что-то негромко жаловался ветер, словно тоже хотел домой.
Блюма крадучись пробиралась по улицам, она даже дышать старалась потише. Казалось неправильным нарушать безмолвие ночи.
— Блюююююмаааа…
Зов прятался в жалобах ветра, как промерзшая земля в снегу.
— Блюююююмаааа…
Она непроизвольно ускорила шаг. Нет, не побежала. Незачем было. За ней никто не гнался. Никто.
— Блюююююмаааа…
Чтобы сбить звук со следа, Блюма свернула за угол — на широкую торговую улицу, вымощенную булыжником, — и тут же, споткнувшись, отпрянула. Из каждого оконного стекла ей подмигивало туманное отражение незнакомой девочки.
— Блюююююмаааа…
Сомнений нет. Кто-то звал ее. И куда бы она ни шла, зов раздавался все громче.
Больше она не могла бежать — сил не осталось, ноги ослабли и подкашивались при каждом шаге.
— Блюююююмаааа… — пел ветер.
И тут она увидала вдалеке, в узком темном проулке, безошибочно узнаваемую фигуру женщины в белом.
Лилит.
Чистые души
Внучке Ребе не спалось.
Завтра свадьба, самый главный день в ее жизни, и люди — много-премного людей — съехались отовсюду, чтобы посмотреть, как она выходит замуж.