Чтение онлайн

— Естественно, нечисть не повод для поездки, — сказал он с жующим ртом. — Но чтобы пробиться к Жабинскому Ребе, придется пробираться через весь кладбищенский сброд. А в день свадьбы бежать, что ли, с ними наперегонки? Ты же знаешь, я не любитель бегать, да и проигрывать в гонках не люблю.

Дворецкий покивал.

— О да, милорд.

— Фу, мерзость, — скривился жующий Маммон.

Жабинский Ребе… Он считался великим чудотворцем, Йегуда-Лейб много раз о нем слышал. Если выбраться из Тупика и пройти через лес — может, Ребе поможет ему вернуть к жизни затухающий огонек отца?

Вот только Йегуда-Лейб вовсе не в Тупике.

А где?

Что произошло?

Он глотнул из чашки с теплым молоком. Ну и гадость — смесь тины с навозом.

— Это еще не считая расходов на достойную свиту, — недовольно сказал Маммон, лениво дожевывая англичанина, — на то, чтобы доставить меня в Жабинск. Говорю тебе, я не появлюсь на людях без соответствующего антуража.

— Конечно, милорд. Но разве впечатляющее зрелище само по себе не является наградой? Разве это не важно — побыть на виду?

Маммон вздохнул.

— Дурак ты, набитый дурак. Появиться в полном блеске выгодно, кто бы спорил, но без серьезного барыша, уравновешивающего расходы, вряд ли стоит тратить на это силы. Остаюсь дома, вот мое последнее слово.

— Как скажете, милорд, — отозвался дворецкий.

Маммон шумно откашлялся.

— Ну что там у нас еще?

Дворецкий кинул взгляд на столик. Там оставался один Йегуда-Лейб.

— Мальчишка. И огонек в бутылке.

— Отлично, давай их сюда, — ответил Маммон, выковыривая косточки из зубов.

— Вы предпочитаете видеть их вместе или порознь? Маммон закатил глаза и демонстративно застонал. — До чего же ты глуп все-таки! Если разделить вора и украденное, комплект будет неполным. Разве перед тем, как выпить, я прошу тебя отделить вино от бокала?

— Нет, милорд, — ответил дворецкий, и голос его звучал очень, очень устало. — Конечно, нет.

— Конечно, нет, — передразнил его Маммон и жестом подозвал Йегуду-Лейба.

Дворецкий повел его вверх по ступенькам. У Йегуды-Лейба кружилась голова, он спотыкался. Лестница оказалась круче, чем виделось снизу, и расстояние между ступенями увеличивалось с каждым шагом.

Йегуду-Лейба грубо швырнули на мраморный стол. У него все расплывалось перед глазами, но глазки-бусинки целились в него сквозь туман как пара пистолетов.

— Отлично, — произнес Маммон, облизнул острые зубки, все еще розоватые после англичанина, и оглядел Йегуду-Лейба от картуза до носков башмаков, потом еще раз, медленно, от башмаков до картуза.

Йегуда-Лейб судорожно сглотнул. Точно так же Маммон готовился измерять маленького англичанина.

Сердце у него колотилось. Неужели и его удел — попасть демону в глотку?

Маммон старательно измерял крошечным кронциркулем ногти Йегуды-Лейба, но вдруг резко вскинул голову; глаза его сузились, он нахмурился и начал прислушиваться.

— Дворецкий! Ты слышишь?

Тот вскинул брови.

— Слышу что, милорд?

— Барабанную дробь. Бум-бум, бум-бум.

Йегуда-Лейб быстро опустил глаза, чтобы не встретиться взглядом с Маммоном.

Дворецкий покачал головой.

— Ничего не слышу, милорд.

— Неважно, — и Маммон вернулся к своему кронциркулю.

И вновь остановился.

— Хм! Странно.

— О чем вы, милорд?

— Увеличение незначительное, но… — Маммон поменял очки и вгляделся в кронциркуль. — Ноготь длиннее, чем был минуту назад.

Глаза у него расширились.

— Длиннее? — удивился дворецкий. — Я не понимаю.

Зато Маммон понял. Он ухмыльнулся.

— Дворецкий!

— Слушаю, милорд.

— Планы меняются.

— Неужели? — удивился дворецкий.

Маммон осклабился, показав столько зубов, сколько Йегуда-Лейб еще не видел.

— О да! — сказал Маммон. — Мальчишка живой.

Часто повторяют, что ночь темнее всего перед рассветом. Это полное вранье. Темнее всего в самую полночь.

Вот что правда: если всплываешь из глубины, труднее всего дышать, когда ты почти у поверхности, а кладбище труднее всего выносить, когда приближаешься к миру живых.

Жабинск был уже близко, и демоны кишмя кишели.

Один вяло и медленно приближался сзади — громадная темная тень с человеческими очертаниями, в три раза выше самого высокого дерева, которое Блюме доводилось видеть; он широко шагал на длинных ногах и таращился на нее глазами, похожими на тусклые звезды.

Сгорбленная старушка с волосатыми подергивающимися пауками вместо рук при виде Лилит отступила на обочину, опустила глаза и сделала реверанс, но как только Лилит прошла, уставилась на Блюму своими блестящими, совершенно черными глазами. Блюме показалось, что старуха прячет усмешку.

Их становилось все больше и больше: стая гогочущих крылатых тварей; громадная змея, медленно скользящая по снегу; человек весь в язвах и нарывах, чья кожа трескалась и сочилась гноем при любом движении. И каждый оборачивался, чтобы взглянуть на Блюму.

Ей было очень неуютно. На что они таращатся?

Вокруг толпилось все больше и больше бесов — чешуя и когти, ропот и шепот. От страха у нее подкашивались ноги.

Несколько раз Блюме показалось, что ее дергают за волосы, и она провела рукой по голове — убедиться, что померещилось.

Все-все смотрят на нее. Почему они на нее смотрят?

Дело объяснялось просто: нервничая все сильнее, она прокусила губу до крови. А запах теплой крови привлекает демонов.

Шум все нарастал; там, где толпа была пореже, мелкие гоблины выли, орали, предлагали свои товары.

— Налетай! — вопили они. — Покупай!

Ни Лилит, ни лилины ни на миг не замедляли шагу, но Блюма ничего не могла поделать — вопли сами влетали в уши.

— Сюда! Продаю запах горных скал после долгого летнего дождя!

— Мелодия без начала и конца!

— А у меня крепкий сон!

— Налетай!

— Покупай!

Блюма замешкалась, но тонкий голосок одной из лилии шепнул ей в самое ухо:

— Не обращай внимания. Они слишком глупы для честной торговли. Да и чем им торговать? Одни воспоминания да враки.