Чтение онлайн

Блюма шла все медленнее и медленнее и оказалась на несколько шагов позади Йегуды-Лейба и коляски.

Данталион…

Когда на втором кладбище ей не удалось избавиться от своего имени, Лилит предложила спросить совета у Данталиона — вдруг он знает, как это сделать. Вот тогда Блюма и услышала о нем в первый раз.

Когда они доберутся до его дворца, надо будет исхитриться задать и свой вопрос.

Только вот какой?

«Смогу ли я избавиться от своего имени?»

Нет, на такой вопрос можно ответить только «да» или «нет».

«Что нужно сделать, чтобы избавиться от своего имени?»

Нет, «нужно» — коварное слово. Неизвестно, согласится ли она с тем, что предложит Данталион.

«А если бы кто-то захотел…»

Нет и нет.

Трудная задача.

Блюма сунула руку в карман. Ложка была на месте — как всегда, холодная и острая.

Это было почти утешительно.

Почти.

Идущий впереди Йегуда-Лейб остановился.

— Вот! — Маммон обернулся в коляске.

— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.

Все трое стояли на вершине небольшого холма, снег валил гуще и гуще, и разглядеть, что перед ними, было нелегко.

Вдалеке уходила в небо высокая каменная башня, и граней у нее было больше, чем звезд.

Блюмой завладел какой-то болезненный страх — и прежде, чем Маммон заговорил, она уже знала ответ.

— Это, — сказал Маммон, — дом Смерти.

Блюме стало совсем худо. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть бесследно.

— Думаешь, справишься? — спросил Маммон.

— Уверен.

Маммон усмехнулся.

— Но зачем ты нас сюда привел? Ты вроде хотел сначала посоветоваться с Данталионом, — сказал Йегуда-Лейб.

— Все верно, — ответил Маммон, — мы туда и направляемся. Но в Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых, тут все подвижно. Данталион обитает глубоко под Мертвым городом. Мертвый город лежит за Висельницами, а найти Висельницы можно только убегая от Смерти.

Йегуда-Лейб покачал головой.

— Но я не хочу убегать. Я хочу проникнуть в дом Смерти.

— Знаю, знаю, — ухмыльнулся Маммон и обратил свои глазки-бусинки на Блюму.

Ему не пришлось ничего объяснять. Блюма развернулась и побежала со всех ног.

Впрочем, Маммон и Йегуда-Лейб без труда ее нагнали.

Блюма услышала за собой тарахтение коляски, но ей уже все было безразлично. Что-то тяжелое-претяжелое давило на грудь, такую тяжесть не сбросить.

Смерть.

Смерть всегда возвращается.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Из оцепенения ее вырвал голос Йегуды-Лейба.

— Блюма!

Она вздрогнула, обернулась, но никак не могла вспомнить, что ему надо.

Глаза ее расширились.

— Что?

Йегуда-Лейб протянул руку.

— Идем.

И они медленно побрели по снегу.

— Ты как?

У Блюмы брызнули слезы.

— Я не понимаю… Ну как можно идти туда по своей воле!

Йегуда-Лейб тяжело вздохнул.

— У меня просто нет выбора.

— Есть. Можно убежать отсюда как можно дальше.

— Можно, — согласился Йегуда-Лейб, — но одна умная девочка мне как-то сказала: сколько ни беги — от нее не убежать.

Блюма издала то ли смешок, то ли всхлип.

— И потом, мне еще столько надо узнать…

— Что именно? — спросила Блюма.

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Как ответить на такой вопрос?

Так много всего он хотел узнать! Что отец любил есть и пить? Какие цвета ему нравились? Какие песни он пел? Хотелось поглядеть, как отец разжигает дрова в домашнем очаге, увидеть его в драке. А о скольком хотелось расспросить! Какое у отца было детство? Неужели его тоже недолюбливали другие мальчишки? Он хотел знать, где отец побывал, что повидал, в каких сражениях участвовал, почему не вернулся домой, как только появилась возможность…

А получилось только пожать плечами:

— Все.

— Но послушай, когда Темная Вестница приходит за тобой, все совсем не так, — сказала Блюма. — Знаешь, каково это?

Йегуда-Лейб вспомнил узкий закоулок в Жабинске, запах гнили и водки.

— Кажется, да.

— И не хочешь сделать все возможное, чтобы это не повторилось?

— Я именно это и делаю, — сказал Йегуда-Лейб.

— Я тоже, — тяжело вздохнула Блюма.

Йегуда-Лейб неожиданно вспомнил про холодную монетку в кармане: с одной стороны широко раскрытый глаз, а с другой — крепко зажмуренный.

— Ну я надеюсь, что кому-то из нас это удастся.

И тут воздух прорезало яростное шипенье.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Маммон приподнялся в коляске.

Казалось, поблизости тикает вразнобой несметное количество часов.

— Что это? — глаза девочки широко раскрылись.

Маммон широко ухмыльнулся во весь зубастый рот.

— Ты хорошо нас вывела. Это песня Висельниц.

Блюме сделалось не по себе.

— Слушайте меня внимательно, — сказал Маммон. — Вы не должны издавать ни звука; ни в коем случае не раскрывайте рта. Поняли?

Блюма и Йегуда-Лейб разом кивнули.

— Отлично, — сказал Маммон. — Тогда вперед.

Поначалу Висельницы казались небольшой рощей, где на каждом дереве висит один мертвец.

Но только поначалу.

Очень скоро деревья со свисавшими телами стали расти куда теснее, превратились в густой лес повешенных — мужчин, женщин, детей, по четверо, пятеро, шестеро на каждом суку. Но петли не были веревочными, они вырастали, как стебли, прямо из голых ветвей.

Были и пустые петли, готовые, голодные. Йегуда-Лейб не мог отделаться от мысли, что одна из них по праву предназначена ему.

Он глянул на одну из таких узловатых петель — и волосы у него встали дыбом.

Глаза повешенного были открыты. И смотрели прямо на него.

Йегуде-Лейбу захотелось развернуться и убежать, но рядом была Блюма, которая решительно и храбро шагала вперед.

Он опустил голову и толкнул коляску.

Мертвецы висели так густо, что при каждом шаге приходилось раздвигать костлявые тела. Сюда не проникали ни метель, ни даже свет звезд.

Костлявые пальцы висельников с облезшей кожей судорожно сжимались и разжимались.