Путь домой
Шрифт:
Надо повернуть назад. Слишком долго это тянется.
Но у него была хотя бы холодная ручка коляски — как напоминание, что внешний мир существует, что он не всю жизнь провел в лесу висельников. У Блюмы даже такого напоминания не было.
И тут Йегуда-Лейб с ужасом понял, что Блюмы не видно.
Куда она подевалась? Нужно позвать ее, убедиться, что она здесь, рядом.
— Блюма? — прошептал он.
Висельники насторожили уши.
Маммон шикнул на него из коляски, и Йегуда-Лейб вспомнил предупреждение.
Нужно хранить молчание.
Целую вечность он толкал и толкал коляску через дебри свисающих тел, — но вот наконец впереди забрезжил просвет.
Конец леса.
Всего один висельник теперь оставался между ним и Мертвым городом, оборванец, одни кости, черная солдатская шинель изрешечена множеством пуль. В застывшей навеки улыбке поблескивает золотой зуб.
Но что-то было не так. Все глухо затихло.
Блюмы здесь нет. Где же она?
Йегуда-Лейб испуганно обернулся.
Если раньше единственным признаком жизни в этом лесу были колыхавшиеся тела повешенных, которые он задевал, то сейчас и они замерли.
Где же она? Где Блюма?
Маммон в коляске шепотом предупредил:
— Тсс…
Йегуду-Лейба охватила паника. Она сбилась с дороги? Повернула назад? Поймалась в одну из пустых веревочных петель?
— Блюма! — крикнул он. — Блюма!
В тишине ночи его крик раскатился как пушечный выстрел.
Блюма!
Блюма!
Блюма!
Йегуда-Лейб услыхал удрученный вздох Маммона.
Медленно-медленно все до единого мертвые тела развернулись в петлях. Глаза всех повешенных уставились прямо на них.
Долгая и страшная тишина.
И тут из гущи висельников вынырнула перепуганная, ничего не понимающая Блюма.
Йегуда-Лейб повернулся к Мертвому городу и бросился туда со всех ног, Блюма за ним. Они бежали не останавливаясь до первых домов на окраине. Только тут Йегуда-Лейб обернулся — и похолодел.
Последнего повешенного — того солдата с золотым зубом, в изрешеченной пулями шинели — нигде не было видно.
— Говорил же я тебе — ни звука, — голос Маммона был хриплым и сердитым.
— Говорил, — согласился Йегуда-Лейб.
— И что ты сделал? Заорал во весь голос!
— Заорал.
— Похоже, мне придется пересмотреть наше соглашение.
Коляска завизжала — Йегуда-Лейб резко остановился посреди заснеженной улицы. Он бросил на Маммона испепеляющий взгляд:
— Не надо мне угрожать.
— Как я могу брать в партнеры того, кто отказывается подчиняться? — возмутился Маммон.
— Это и есть партнерство, — возразил Йегуда-Лейб. — Ты сам сказал в Жабинске, что рискуешь, даже помогая нам попасть в Дальний Край, так что теперь нет смысла идти на попятный. Ты просто пытаешься меня запугать.
— Я поверить не могу, — вздохнул Маммон, — что ты способен на такую неосторожность, такую идиотскую ошибку.
— Это не ошибка.
Йегуда-Лейб и Маммон замолчали: это были первые слова Блюмы с тех пор, как они выбрались из Висельниц.
— Это не ошибка, — повторила она. — Я сбилась с дороги, повернула назад. Если бы я не услышала, как Йегуда-Лейб меня зовет…
Маммон вздохнул:
— Тебе невероятно повезло, девочка.
Блюма стиснула зубы так, что чужие, бесформенные губы побелели.
— Спасибо, — сказала она Йегуде-Лейбу.
— Нужно двигаться, — бросил Маммон. — Если кто пронюхает, что вы тут…
Йегуда-Лейб развернул коляску и покатил.
Теперь он мог рассмотреть останки Мертвого города.
Бесформенные остовы сгоревших домишек на окраине быстро сменились высокими многоквартирными домами. Двери стояли нараспашку. Ровные ряды окон зияли черными провалами — не сияющие стеклянные глаза, но рты с острыми осколками зубов. Высоко натянутые бельевые веревки провисли под тяжестью белья, которое ветер и снег давным-давно превратили в лохмотья. Мусор беспорядочно летал по улицам и комнатам. Вокруг никого не было. Ни людей, ни лошадей, ни даже крыс. Никого.
В более фешенебельной части города картина изменилась. Дома были затейливо изукрашены, но виноградные лозы и цветы, вырезанные в камне, стерлись и словно завяли, мрамор почернел от сажи. Сквозь разбитые эркеры виднелись некогда роскошные гостиные: диваны и кресла выпотрошены, слой красок на картинах стерт до основания.
Теперь приходилось идти очень осторожно, лавировать, пробираясь через заторы сломанных экипажей, двуколок и телег, запрудивших улицу.
Они добрались до запущенного парка. Нестриженая трава торчала из-под толстого слоя снега, как щетина на бледном лице покойника. На заброшенных прилавках просторного рынка были навалены груды гнилых, промерзших овощей.
Холодный ветер длинными ледяными пальцами лез Йегуде-Лейбу за воротник.
Вскоре они вышли к широкой замерзшей реке, перерезавшей Мертвый город словно шрам, и перебрались на другой берег по полуразрушенному мосту, нависшему над самой водой. Корабли бросили якорь, да так и вмерзли в лед, и их неестественно наклоненные мачты напоминали Блюме тянущиеся из-подо льда пальцы.
Они поднялись по извилистой тропе уже до середины крутого холма в самом центре города, когда Блюма обернулась — еще раз поглядеть на мачты, убедиться, что они все же деревянные и не шевелятся, — и обмерла от страха.
Кто-то несся по дороге.
— Ничего страшного, — успокоил ее Маммон. — Это всего лишь гоблин.
— Всего лишь гоблин? — прошептала Блюма.
Маммон ухмыльнулся:
— Детка, в Мертвом городе есть много чего пострашнее маленьких гоблинов.
Это прозвучало не слишком утешительно.
— Может, пойдем побыстрее? — Блюма нащупала холодную ложку в кармане юбки — просто чтобы убедиться, что та на месте.
Наверху на холме, казалось, была самая старая часть Мертвого города. Ни домов, ни лавок — лишь руины из побуревшего камня.
Йегуде-Лейбу с трудом удалось вкатить коляску по крутой осыпающейся лестнице, ведущей во внутренний двор — жуткий, безмолвный, заваленный снегом.
— Почти пришли, — Маммон показал узловатым пальцем на большущую кучу щебня в центре двора. — Нам сюда.
— Куда?
Запыхавшийся Йегуда-Лейб не мог понять: как тут двигаться дальше?
— Сюда.
Йегуда-Лейб ожидал, что внутри этой груды камней будет темно, как в могиле, но там непонятным образом оказалось светло — впервые в Мертвом городе. Теплый мерцающий свет был похож на пламя свечей, но не было ни свечей, ни фонаря, ни очага. Лишь пустой дверной проем, ведущий в никуда. И каменная стена за ним.