Чтение онлайн

традиционной знаковой системе, — например, в математических или музыкальных

символах. Такое знание называется конвенциональным, условным, потому что оно

является предметом общественного соглашения (конвенции), договоренности

относительно средств общения. Как люди, разговаривающие на одном и том же

языке, имеют молчаливую договоренность о том, какое слово обозначает какой

предмет, точно так же члены любого общества и любой культуры объединяются

узами общения, основанными на

26

разного рода соглашениях относительно классификации и оценки предметов и

действий.

Поэтому, например, задача воспитания состоит в том, чтобы приспособить детей к

жизни в обществе, внушив им необходимость изучать и воспринимать коды этого

общества, условности и правила общения, которыми оно скрепляется. Таким кодом

является, во-первых, язык, на котором говорят его члены. Ребенка учат, что

“дерево”, а не “бумум” является условным знаком для этого (указывают на

предмет). Нетрудно понять, что называние “этого” словом “дерево”,— вопрос

условности, соглашения. Менее очевидно, что соглашение предопределяет также

очертание того предмета, к которому привязано данное слово. Ведь ребенка учат

не только тому, какое слово обозначает какой предмет, но и тому способу, которым его культура молчаливо условилась различать .предметы в пределах

нашего каждодневного опыта. Так, научная конвенция определяет, является ли

угорь рыбой или змеей, а грамматическая конвенция устанавливает, что из нашего

опыта следует называть предметами, а что — действиями или событиями. Насколько

условны эти конвенции, видно, например, из такого вопроса: “Что происходит с

моим кулаком [существительное-предмет], когда я открываю ладонь?” Здесь

предмет чудесным образом исчезает, потому что действие было замаскировано

принадлежностью к части речи, обычно связанной с предметом! В английском языке

отчетливо выступает различие между предметами и действиями, хотя и не всегда

логически обоснованное, а в китайском языке многие слова являются одновременно

и глаголами и существительными, так что человеку, мыслящему по-китайски, нетрудно видеть, что предметы также являются действиями, и что наш

27

мир — совокупность скорее процессов, чем сущностей.

Кроме языка, ребенок должен воспринять многие другие разновидности кодов.

Необходимость сосуществования требует соглашения относительно кодов закона и

морали, этикета и искусства, кодов веса, меры, чисел и, в первую очередь, — ролей. Нам трудно общаться друг с другом, если мы не можем идентифицировать

себя в терминах ролей — отец, учитель, рабочий, художник, “славный парень”, джентльмен, спортсмен и т.д. В той степени, в какой мы идентифицируем себя с

этими стереотипами и связанными с ними правилами поведения, мы и сами ощущаем, что на самом деле являемся чем-то, потому что окружающим легче воспринимать

нас, — т.е. идентифицировать нас и чувствовать, что мы у них “под контролем”.

Встреча двух незнакомых людей где-нибудь в гостях вызывает ощущение некоторой

неловкости, если хозяин не идентифицировал их роли, представив их друг Другу, ибо они не знают, какие правила общения и поведения следует соблюдать в данном

случае.

Легко заметить конвенциональный характер любых ролей. Человек, который

является отцом, может быть и доктором, и художником, а также служащим и

братом. И очевидно, что даже совокупность названий этих ролей является далеко

не адекватным описанием самого человека, хотя и помещает его в определенную

схему поверхностной классификации. Но есть соглашения, которые определяют

идентификацию самой личности, они носят более тонкий характер и гораздо менее

очевидны. Мы учимся весьма глубоко, хотя и не столь явно, отождествлять себя

со столь же конвенциональным представлением о своем “я”. Ибо конвенциональное

“я” или “личность” образуется

28

главным образом как результат отдельных разрозненных воспоминаний, начиная с

момента рождения. В соответствии с конвенцией, “я” — это не просто то, что я

делаю сейчас. “Я” — это то, что я уже сделал. Поэтому моя конвенционально

обработанная версия своего прошлого может оказаться более реальным “я”, чем

то, чем я являюсь в данный момент. Ведь то, что я есть, — так мимолетно, неосязаемо, а то, чем я был, является фиксированным и окончательным. Оно может

служить твердой основой для предсказаний о том, чем я стану в дальнейшем. Но

таким образом получается, что я прочнее идентифицирую себя с тем, чего уж нет, чем с тем, что есть на самом деле!