Чтение онлайн

– Кто научил тебя ничего не просить?

– Никто... Я сам.

– Мне нравятся мальчики, которые ничего не просят, - сказал Единорог и снова открыл глаза. Уперся взглядом в Матюшу, но не было в том взгляде ни доброты, ни симпатии.
– Ты хочешь всего добиться сам?

– Я постараюсь, - робко ответил Матюша.

– Мне нравятся мальчики, которые хотят всего добиться сами, - снова осклабился Единорог.
– Иногда из них выходят сильные мужчины. Очень храбрые мужчины. Очень уверенные в себе.

Единорог хрипло засмеялся, листва посыпалась наземь.

– И когда они бросают вызов мне, я не отказываю, я прихожу. Ведь они такие сильные и храбрые. Мне нравится делать из них пустое место, ничто.

Единорог наклонил голову, горой нависая над Матюшей.

– Иди, мальчик. Добейся в жизни всего, я не стану мешать. Но знай свое место и никогда, даже в мыслях, не зови звеня. Отныне ты только человек, и не тебе бороться со мной. Иди, сказка кончилась.

И тут перед глазами Матюши, как на экране Машины, Единорог беззвучно задрожал, черты его гигантского тела поплыли, смешались, исчезли, стало темно, в темноте замигали яркие точки, и вдруг разом все посветлело, очистилось, и уже не было ни леса, ни поляны, а на их месте возникло четко, ярко лицо сорокалетнего Матвея: поседевшая борода, запавшие черные глаза... "Мама!
– жалобно закричал катюша.
– Мамочка!" впервые запросил помощи, и немедленно вошла в него, заполнила слух и душу старенькая мамина колыбельная: "Баю-баюшки-баю, баю деточку мою... Баю-баю-баю-бай, поскорее засыпай..." И будто с огромной высоты стремглав упал он в мягкий ворох перин, подушек, одеял, и стало тепло, и в полусне-полуяви поплыл он по колыбельной реке, в колыбельное море, и казалось, что не было вовсе страшного Единорога, а впереди - все еще ждет, все еще манит баснословный край, исполненный сияния.

Карат залаял в голос, ожесточенно и зло. "Кого еще черт несет?" буркнул Матвей и пошел открывать. Карат бесился в сенях, прыгал, бил передними лапами в дверь. Матвей выглянул в окно: внизу, у крыльца, стояли трое мужчин - пожилой в лисьей шубе и с ним двое лет по сорок, высокий брюнет без шапки и толстячок с круглым лицом.

– Подождите, собаку привяжу, - крикнул Матвей.

Открыв дверь, сразу сказал:

– Если вы насчет на зиму дачу снять, то у меня не сдается.

– Нет, нет, мы по другому вопросу, - поспешил толстяк.

– По какому?
– подозрительно спросил Матвей, не приглашая их в дом.

– Может быть, вы разрешите нам войти, а там и поговорим?
– веско произнес старик.

Матвей пожал плечами.

– Заходите...

Долго топтались, раздевались, гурьбой проходили в комнату, наконец расселись за столом. Матвей устроился на диване и закурил.

– Прежде всего давайте знакомиться, - дружелюбно начал старик.

– Да уж, - нелюбезно отозвался хозяин, но старик сделал вид, что не заметил этого.

– Моя фамилия Никич, зовут Николаем Николаевичем. Я - физик, действительный член Академии наук СССР...

– Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, - добавил толстяк.

– Ну уж, если все перечислять, - улыбнулся академик, - то не забудьте и две Сталинские премии... А это мои друзья, ученые, помощники - доктор наук, профессор Сорокин Константин Андреевич и доктор наук Колесов Семен Борисович.

– А я - Басманов Матвей Иванович, майор ВВС в отставке, действительный инвалид СССР, - с мрачным сарказмом представился Матвей.

– Ну это мы знаем, - добродушно сказал Никич, - иначе б и не беспокоили вас. Я думаю, в прятки нам играть не стоит, начну сразу с дела, откровенно. Матвей Иванович, мы наслышаны о ваших опытах и хотели бы с ними познакомиться.

– Наслышаны?
– удивился Матвей.
– Я что-то не припомню, чтоб в последние сорок лет публиковал статьи или лекции читал.

– Это верно, - с неколебимым добродушием продолжал академик. Человек вы скромности незаурядной и к славе, судя по всему, не стремитесь. Но заслуженная слава - вещь недурная, не так ли, Матвей Иванович?

– Бюст на родине и колбасу вне очереди - кто ж откажется?
– с издевкой сказал Матвей, обратившись к толстяку Колесову, и тот отвел глаза.

– Впрочем, дело, конечно, не в славе, - ничуть не смущаясь, сказал Никич, - а в науке, в знаниях. По нашим сведениям, у вас есть кое-что полезное для науки.
– И, помолчав, с укором добавил: - Для нашей науки.

– Для вашей?
– быстро спросил Матвей.

– Для нашей, - согласился Никич.
– Для нашей, советской, нашей мировой науки.

– Ну, во-первых, - сказал Матвей наконец-то серьезно, никаких таких сведений у вас быть не может. Если уж вы предложили говорить откровенно, то не надо мне с первых слов лапшу на уши вешать, достопочтенный Николай Николаевич. А на деле вот что. Я действительно ставил некоторые опыты и в самом начале работы кое-что рассказал о них приятелю, который оказался трепачом. Кроме того, я догадываюсь, что одна... женщина могла кое-что передать своим подругам, и в виде сплетен это могло поползти дальше. Но, опять-таки, эта женщина могла говорить только о самых первых опытах, Матвей помолчал.
– Об итоге работы она едва ли могла рассказать... Итог же, уважаемые физики, таков: блеф, пшик, фук с маслом. Если вы знаете суть эксперимента, то не вам объяснять, что дилетант, знающий физику только в применении к летательным аппаратам, да к тому же без основательной технической базы, не мог добиться не только успеха, но и сколько-нибудь значимых результатов. Не мог - и не добился. Вот и все.
– Матвей развел руками, пожал плечами и скорчил скорбную мину.
– Увы, увы! Ничем не могу быть полезен.

– Так уж и ничем?
– осторожно подал голос чернявый Сорокин.

– Ровным счетом ничем!
– с той же юродской ухмылкой ответил Матвей.

– А эта... женщина... о которой вы помянули... это, вероятно, Людмила Алексеевна Кудрина?
– глядя вбок, в стену, тихо спросил Никич.

Ухмылка сползла с лица Матвея, он понял - речь о Миле.

– Вы знакомы с ней?

– Как вам сказать, - вяло ответил Никич.

– Откровенно. Как и обещали, - зло сказал Матвей.

– Да ведь вы-то с нами вовсе не откровенны, вот в чем беда, - с нарочитой ласковостью возразил Никич.

– Вот что, гости дорогие, - с угрозой сказал Матвей. Пока я не получу адреса Милы, я вам не скажу ни слова. Хотите разговора - давайте адрес, а не хотите... вот бог, а вот порог.

Никич по-старчески тяжело вздохнул.

– Ох, Матвей Иванович, голубчик. Полно нам комедию-то ломать. Ведь уйди мы сейчас, так пороги-то вы у нас обивать будете, все принесете, что просим. Только зачем нам эта игра? Вы уж извините, мы вас не знали, опасались, конечно, что за человек? А вы человек разумный, не маньяк - это видно. Только очень недоверчивый человек, скрытный. Но мы вам не враги, а союзники. И не беспокойтесь: ни славы, ни приоритета мы у вас вас отнимем, что ваше - то ваше. Тут я вам слово даю, а я давно уже не вру, с пятьдесят четвертого года греха на душу не брал. Ну а Людмила Алексеевна ваша в четвертой психиатрической больнице...

– Что с ней?

– Утешить не могу, голубчик. Очень она плоха. Душевное расстройство, - мягко сказал старик.
– Очень сильное. Так что не такой уж пшик ваши опыты, верно? Или они ни при чем?

Матвей молчал долго. Закурил еще. Гости не торопили.

– Это случилось с Милой, - сказал он наконец, - после того, как она увидела себя через семнадцать с половиной лет. Это было страшно уродливое, безумное лицо... Я бы никогда не позволил ей подойти к Машине, но вышло так, что я сначала попробовал на себе - и ни черта не вышло. Я думал, что опыт мой не удался, что не сработала Машина, и тогда позволил Миле... ну, побаловаться, что ли...