Чтение онлайн

– Разрешите посмотреть Машину?
– осторожно спросил Сорокин.

– Я уничтожил ее, разбил!
– крикнул Матвей и в этот миг поверил себе.

– Ах ты, черт!
– не удержался Колесов.

– Это не беда, - мягко сказал Никич.
– Ведь главное - принцип, схема. Уж если вы в таких условиях смогли ее сделать, то в наших мы за неделю десяток Машин соберем.

– Нет, - сказал Матвей четко.

– Почему?
– удивился Никич.

– Нельзя.

– Да почему же?

– Помните, в "Борисе Годунове": "Нельзя молиться за царя-Ирода, Богородица не велит". Вот и здесь - Богородица не велит.

Костя с Семеном испуганно переглянулись.

– Странный аргумент для выдающегося ученого. А вы бесспорно выдающийся, великий ученый, - ласково сказал академик.
– Так почему же все-таки нельзя?

– Я же вам сказал, - закричал Матвей, - нельзя молиться за царя-Ирода! Эта Машина только горе людям принесет! Это страшная Машина! Машина белы, слез, смерти, безумия! Нельзя!

– Успокойтесь, Матвей Иванович, голубчик, - протянул к нему дрожащие руки старик, - что вы так-то, не надо...

– Я ничего не скажу, - упрямо сказал Матвей.
– Этой Машины не должно быть. И запомните: если будете наседать на меня, я лучше помру, чтоб никто не узнал...

– Вы наивный человек, Матвей Иванович!
– воскликнул Никич.
– Да ведь если мы знаем, что такая Машина возможна, то уж поверьте - мы все силы бросим и откроем ее заново. А силы у нас немалые...

Матвей глядел затравленно, втянув голову в плечи.

– Более того, - продолжал Никич.
– Даже если, допустим, мы сейчас по пути в город погибнем в автокатастрофе, все равно Машина будет существовать! Через десять лет, через двадцать, через пятьдесят, у нас или в США, или на каком-нибудь Таити - она все равно возникнет! Прогресс человечества нельзя остановить, а можно только притормозить. И если вы доказали, что Машина возможна, то зачем же тормозить прогресс?

– Это ужасно, ужасно, - поморщился Матвей.
– Пусть будет, что будет, но я эту тварь в мир не выпущу. Лучше умру.

– Зачем же умирать, Матвей Иванович, - мягко сказал Никич.
– Вы действительно выдающийся ученый, такими раз в сто лет рождаются. Вы нужны науке.

– Если блеск тысячи солнц разом вспыхнет на небе, человек станет Смертью, угрозой Земле, - процитировал Матвей, угрюмо глядя в глаза академику.

– Не надо исторических аналогий, они хромают. И Хиросима, и Чернобыль - вина людей, а не природы, не прогресса, не науки. А вы свое открытие отдаете в надежные руки. Я не о нас говорю, хотя и мы не безумцы. Я о нашем народе говорю.

– Нет, - твердо ответил Матвей.

– ...Он придет к нам, - сказал Никич, захлопнув дверцу автомобиля. Я уверен, он одумается и придет. Не сможет не прийти. Он сейчас не в себе из-за этой женщины, а потом успокоится, и ему понадобится дело. Он же молодой еще. И придет к нам.

– Неужели ждать?
– спросил Костя.

– Еще чего! Шума подымать не будем, я оформлю закрытую тему, под нее создадим спецлабораторию - и за дело. Подбирайте, братцы, людей. Лучших. Со всего Союза. Немедленно.

– А может, все-таки блеф?
– спросил Семен.

– Не исключено, - согласился академик.
– Но я этому мужику поверил...

– Уж очень он странный, прямо шизоид... Глаза ненормальные...

– А ты что хочешь!
– возмутился академик.
– Запомни этот день, Семен. Очень может статься, что ты первый раз в жизни говорил с гением. Через триста лет его именем, может быть, города называть будут, а ты хочешь, чтоб он был как все... Дудки, так не бывает!

Ночь - его время, и он вышел из дома, встал на дорожке, запрокинул голову и долго смотрел на ясное звездное небо. Вдыхал его, вбирал в себя. Силился найти тайные знаки, знамения, но не различал их. Он вдруг подумал, что это не настоящее небо, а только черный покров между ним и людьми. Но покров старый, в дырах, и сквозь них просвечивает настоящее небо, а люди называют эти дыры звездами.

И вновь, как когда-то, ощутил он приближение угрозы. Там, на западе, скопилась неясная вязкая масса - чернее ночи - и стремительно накатывала на него. Матвею захотелось сбежать, укрыться за двумя, тремя дверями, за надежными стенами дома... Спрятаться под одеяло - в детстве там не пугали никакие страхи, там была зона абсолютной безопасности. Но он остался и скоро ощутил, как незримо окружила его вязкая масса.

И дрогнула земля, и пронесся ветер, и на миг погасли звезды, и завыла собака, и властный, неумолимый голос спросил:

– Матвей Иванов Басманов?

– Да, - ответил Матвей на это ветхозаветное обращение, и страх отпустил его.

– По своей воле будешь мне отвечать?

– По своей воле, - твердо сказал Матвей.

– Как ты осмелился пойти против меня?

– Людей жалко стало.

– Виновен!
– грозно сказал Голос, и пронеслось вокруг, дробясь и рассыпаясь, как эхо: "Виновен! Виновен!"

– Куды ж виновен-то?
– неожиданно раздался шамкающий старушечий голосок.
– Нешто он кого обидел? Я вон помирала, так Матвей холил меня, как не всякий родной станет...

Матвей узнал этот голос: покойница тетя Груня заступалась за него...

– Он мне, убогой, за сына был, а кто я ему - никто, считай. Он сам пострадавший, вот и к людям сочувствие имеет... Нету его вины!

– Знаешь ли ты, - продолжал неумолимый Голос, - что в этом мире положен предел человеку?

– Я в это не верил.

– И ты хотел переступить предел?

– Хотел.

– Виновен!
– прогремел Голос, и снова подхватило стоустое эхо: "Виновен! Виновен!"

Но сразу два знакомых голоса смешались в один:

– Он гений!
– кричал Ренат.

– Он гений!
– кричал Никич.

– Он выше других людей, он неподсуден!
– кричал Ренат.

– Для гения нет предела и нет вины!
– вторил ему Никич.

– Знаешь ли ты, - сказал Голос, - что в мире людям даны законы?

– Они мне не нравятся.

– Знаешь ли ты, что человек не может знать будущего?

– Твой мир несправедлив! Он страшен!
– закричал Матвей.

– Мой мир неизменен, - ответил Голос, и Матвею почудилась в нем усмешка.