Чтение онлайн

Если администрация открыто поддерживает заговорщиков, если она явно придерживается антипролетарской фашистской политики, выход один – ударить по администрации.

Товарищи рабочие!

Для борьбы с реакционерами, рвущимися к власти по трупам, а также для борьбы с прохунтовской администрацией, формируйте отряды рабочей милиции.

Незамедлительно ставьте перед Ленсоветом, в частности, перед Щербаковым, главным военным начальником Ленинграда, вопрос об их вооружении.

Голыми руками свободу не отстоять!

Вся власть вооруженным рабочим!»

Мы быстро распечатали листовки на ротаторе и поехали раздавать их к «Звезде». По дороге мы прихватили Бера. Но листовки мы раздавали недолго, приехала милиция, затолкала нас в «бобик» и увезла в ближайшее отделение. Видимо, сообщила охрана предприятия, что опять пришли парни с подрывными листовками. В отделении нас посадили даже не в «обезьянник», а в камеру предварительного заключения, где продержали до того момента, пока не стало окончательно ясно, что ГКЧП проиграл.

Я не спал три ночи, и весь следующий день спал до вечера. Лелик уехал накануне. В суматохе он, конечно, понял, что я и есть Дмитрий Жвания. Он не обиделся меня, а, наоборот, посмеялся: «Лихо провели!» Он изъявил желание вступить в РПЯ. У меня сохранилось его заявление в «Рабочий комитет по созданию революционной рабочей партии (РПЯ)»:

«Прошу принять меня в ряды активистов Революционных пролетарских ячеек, так как я желаю продолжить борьбу за полное освобождение человечества от цепей капиталистического рабства. Обязуюсь в своей деятельности руководствоваться программой и уставом РПЯ, идеями революционного коммунизма».

Таким образом мы становились действительно ячейками: активисты РПЯ действовали в нескольких городах, перед каждым стояла задача - создать полноценное местное отделение организации. Еще в ноябре 90-го года мы приняли в РПЯ Леню Ильдеркина из Днепропетровска, произошло это на III съезд КАС, который проходил в Ленинграде в помещении какого-то клуба на Садовой улице и куда я пришел в качестве гостя. Вначале Леня набросился на меня:

– Как ты мог отказаться от революционного анархизма? Я тебе верил… Ренегат…

Я ответил грубо, типа:

– Кто ты такой, чтобы меня учить?

Но потом успокоился и объяснил, почему я отказался от анархизма. И Леня не только принял мои аргументы, но и вступил в РПЯ, точнее, стал «кандидатом в члены» РПЯ, у нас был кандидатский стаж.

Вскоре после «подавления путча» мы получили повестки из милиции. Нас вызывали, чтобы мы дали показания на сотрудников милиции, которые «нарушили закон и поддержали ГКЧП». Я и Леша Бер решили не встревать в ментовские разборки, а Янек пошел к следователю. Мне настойчиво звонили по телефону домой, приглашали придти в управление по надзору за милицией, дать показания, помочь демократии. Я отказывался. А потом улетел в Париж, где стояла невыносимая жара.

Вот опять проехала директорская «Волга», директор, как обычно, сидит рядом с шофером. Драповое пальто с пыжиковым воротником, пыжиковая ушанка, седые волосы, упитанное лицо с красными прожилками, любит, наверное, посидеть в теплой компании – типичный крепкий хозяйственник…

Я ходил к проходной завода «Картонажник» как на работу. Нет, не для того чтобы распространять газеты или листовки. Наконец мы готовили акцию в духе первого поколения «Красных бригад» - решили взять в заложники директора «Картонажника».

Я вернулся из Парижа в конце сентября и, несмотря на то, что французские товарищи целый месяц промывали мне мозги, я не знал, что делать. По инерции мы продолжали распространять газеты в ВУЗах и у проходных заводов, но эффекта от этого не было никакого. Это странно, но факт: после августовской эйфории, когда на площади выходили сотни тысяч человек, чтобы выразить протест против ГКЧП, пресловутые «массы» впали в прострацию. Им было не до политики. Последние дни доживала страна под названием Советский Союз, а им было все равно: ни за, ни против. Полное безразличие. Как плохой любовник, засыпает сразу после близости, так и массы теряют активность, если терпят крах их инфантильные мечты.

Что я делал в Париже? Да в принципе то же самое, что и в свой первый приезд. Правда, на этот раз меня не заставляли читать Ленина, не увозили в таинственный замок, и целыми днями я гулял по Парижу, изучая все его закоулки. Первые три недели во Франции – это еще лето. Жара стояла такая, что под ногами плавился асфальт. В парках женщины загорали топлес, а некоторые – выставляли под Солнце голый зад. Наверное, существуют красивые француженки, элегантные парижанки. Но то, что видел я, приводило меня в замешательство. Зачем весь этот кошмар, весь этот ужас выставлять на показ? Я недоумевал. Конечно, комплексы нужно изживать, но не так, чтобы окружающие страдали от этого изживания. Вечерами я иногда бродил по улице Сен-Дени, глазел на шлюх. Настоящий хит-парад плоти! Мулатки, метиски, скандинавки, латиноамериканки… Да кого только не было! И все это в чулках с подвязками, в корсетах, в обтягивающих шортах. Я понимаю всю банальность выражения «запах порока», но пахло именно так – пороком! Это какой-то коктейль вызывающего парфюма, свежего пота, запаха кофе и алкоголя и чего–то еще. Словом, было о чем помечтать перед сном.

Конечно, заходил я и магазины. Решил купить джинсы своей жене – Медее. Тогда были в моде так называемые резиновые джинсы. Но как их выбрать без примерки? Я заметил в джинсовом отделе двух арабок, одна была в хиджабе, а другая в джинсах. Та, что в джинсах, походила фигурой на Медею. Я попросил ее примерить джинсы, кое-как объяснил, зачем. Арабка мило улыбнулась и согласилась. Мы подошли к кабинке для переодевания, она зашла внутрь, но не стала ее зашторивать, сняла свои джинсы - под ними оказались прозрачные кружевные трусики, точнее – трусов почти не было. Не скрою: попка арабки была аппетитной. Правда, непосредственность девушки смутила меня. Подошла девица в хиджабе. И пока ее подруга натягивала джинсы, которые я хотел купить, она выясняла, откуда я.

– Жю сви рюсс.

– Рюсс?

Они были из Алжира. Сестры. Джинсы оказались как раз. Та, что помогала мне их выбрать, спросила по-английски, для кого я их покупаю.

– Фор систер?

– Но, фор вайф.

Она опять мило улыбнулась, и сказала по-французски что-то типа: «Такой молодой, а уже женатый», а потом поинтересовалась:

– Кафе? – и показал указательным пальцем на себя, меня и сестру.

Но я отказался, меня ждал Пьер, кстати – в кафе.

Раза три в неделю Пьер устраивал мне встречи с Жоржем, и они критиковали листовки и статьи РПЯ.

– Зачем вы написали в листовке «Смерть фашистским стервятникам!»? – спрашивал меня Пьер, но вопрос был чисто риторическим, он не ждал ответа, он и без меня знал, почему нас заносит.

– Вы руководствуетесь эмоциями, вы – фразеры, вы думаете, что чем более громкой будет фраза, тем лучше, - говорил Пьер, и в его слова были не далеки от истины, мы действительно были фразерами, в том смысле, что отсутствие настоящей революционной практики мы хотели компенсировать революционной фразой. Да, наша практика перестала быть революционной, я это понимал. То, что еще в апреле 1989 года было настоящим вызовом бюрократической системе, в конце 1991 года было ничем, пустой тратой времени и сил. Все эти обращения к массам путем распространения газет и листовок загоняли нас в деморализацию. Эффекта ноль!