Чтение онлайн

– Мне очень нравиться наблюдать за тем, как искренне радуются эти простые работяги, вы им устроили настоящий праздник.

Пьер по-кошачьи улыбнулся.

В Париж мы возвращались в последний день французского лета – 21 сентября, шел дождь, было холодно даже в джинсовке, на следующий день я улетел в Москву из аэропорта Шарль де Голль. А из Москвы до Ленинграда доехал в купе проводника, заплатил я за это 10 франков, то есть - 2 доллара. Проводник был доволен, такой тогда был курс валют.

Стагнация – самое худшее состояние. Вроде что-то делаешь, но не знаешь, зачем. Я понимал: мы превращаемся в книгонош, причем в книгонош-неудачников. Конечно, мы могли называть себя революционными пропагандистами. Но зачем обманывать себя?

И тут о себе напомнил активист профсоюза «Независимость», с которым я познакомился еще давным-давно, на собрании в ДК Газа, посвященном памяти Бакунина. Он тогда мне задал вопрос, что я думаю о русском революционере Сергее Нечаеве, организаторе «Народной расправы»? Мне Нечаев всегда был симпатичен. Настоящий революционер, цельная натура. «Революционер – человек обреченный», - написал он в «Катехизисе», и был прав. Оказалось, активист «Независимости» 10 лет провел в сумасшедшем доме за то, что попытался создать организацию нечаевского типа. Это был грузный черноволосый бородатый мужчина лет 35, звали его Сергей.

В конце осени 1991 года он позвонил мне и попросил о встрече. Мы пересеклись на станции метро «Электросила». Сергей устроился на ЛПО «Картонажник», где работали инвалиды: умственно отсталые, перенесшие полиомиелит, слепые, глухие, люди с укороченными конечностями и т.д. Они делали картонные коробки.

Десять лет, проведенные в дурдоме, серьезно отразились на здоровье Сергея: прыгало давление, пошаливало сердце и нервы, да и доучиться ему не дали, поэтому он и устроился на «Картонажник», полагая, что на производстве для инвалидов требования не такие жесткие, как на обычном производстве, куда бы его, впрочем, и не взяли. С белым-то билетом! Но вскоре он выяснил, что на «Картонажнике» установлены нормы выработки, которые смогли бы выполнить даже физически здоровые рабочие. Более того, для рабочих-инвалидов нормы выработки снижены непропорционально относительно сокращенного рабочего дня, то есть рабочий день сокращен на треть, а нормы выработки – на четверть. Поэтому инвалидам приходилось работать с еще большим перенапряжением сил. Выдерживали немногие. Тех, кто не выполнял нормы, штрафовали. Чтобы избежать штрафов, инвалиды работали сверхурочно, бывало, что по 10 часов в сутки. Штрафами пополнялся фонд экономии заработной платы, который потом расхищался директором и администрацией. Все эти факты зафиксировали инспекция труда. Но дальше фиксации дело не пошло, безобразия продолжались.

Сергей предложил привлечь к проблеме внимание общественности, а для этого – взять в заложники директора «Картонажника». Я согласился. Мы разработали план. Он отвлечет внимание охранника административного корпуса каким-нибудь вопросом, а мы, активисты РПЯ, ворвемся внутрь корпуса, займем кабинет директора, если директор будет сопротивляться, свяжем его, забаррикадируемся в кабинете, вывесим из окон приемной транспарант с главным требованием и наш флаг, и раскидаем листовки с объяснением ситуации, по телефону свяжемся с в редакциями газет и телеканалов, и откажемся покидать кабинет до тех пор, пока не подъедут журналисты и телекамеры. Секретаршу и всех, кто в этот момент окажется в приемной, мы решили выгнать.

О плане я сообщил только Янеку. Он, конечно, его поддержал. Мы установили наблюдение за директором. «Картонажник» находится недалеко от дома, где жил Янек, в конце улицы Софийской, и Янек часто встречал директора и провожал его. Мы выяснили, что он приезжает к 8 утра. Никогда не опаздывает. Крепкий хозяйственник! С работы уезжает в 17-30, иногда в шесть.

Следить за директором было легко, в начале декабря поздно расцветает и рано темнеет, и поэтому на нас никто не обращал внимания, точнее – мы не бросались в глаза. В другое время, скажем, летом нас бы сразу вычислили – мы очень сильно отличались от рабочих «Картонажника».

Такого прохода рабочей смены я не видел больше нигде! Дауны, слепые с тросточками, карлики, люди на костылях, хромающие на обе ноги полиомиелитчики … И на их труде, на несчастье людском, наживалась эта краснорожая сволочь в пыжиковой шапке!

Я вошел и в административный корпус, посмотреть, как прорываться.

– Вам чего? – спросил меня охранник.

– Родственник попросил встретить.

Я походил у вертушки, постоял минут 10, понаблюдал за работой охранника. Он читал газету.

– Наверное, он уже прошел, - бросил я ему и вышел.

Наконец я вынес план операции на обсуждение всей группы. Саня Гажев, он же – Акбар Газиев, сразу заявил, что участвовать в захвате не будет, потому что боится, что он волнения он впадет в состояние «ручника» и все завалит. Рыбачук был за. Георгий Моторов, который уже фактически отошел от дел организации в связи с сильной влюбленностью, заявил, что участвовать в акции не будет, но, если нас задержат, оповестит об этом международные левые организации и редакции западных газет. Леша Бер горячо поддержал план. В итоге мы решили, что в кабинет мы ворвемся вчетвером, а Гажев будет следить за акцией со стороны. На собрании присутствовал еще один человек, совсем еще подросток, 15 летний Андрей Кузьмин. Это было первое собрание РПЯ, на которое его пригласили. Он сидел с изумленным лицом и, наверное, думал: «Куда меня занесло!»

С Андреем мы познакомились на заседании исторического кружка в одной из школ на Лермонтовском проспекте, на заседание меня и Янека пригласил активист Партии трудящихся, он работал в этой школе учителем истории.

– Вы вошли в класс, в арабских платках… сразу было видно, что вы не обыватели, от вас веяло революцией, - вспоминал потом Андрей.

На заседании я и Янек представили троцкистское видение истории революции, Гражданской войны и истории Советского Союза, правда, в отличие от троцкистов мы уже не считали, что СССР – обюрокраченное рабочее государство, мы пришли к мысли, что в конце 20-х годов в СССР утвердился государственный капитализм. Андрей задавал умные для своего возраста вопросы, на прощание мы обменялись телефонами. После этого я несколько раз пересекался с Андреем в метро и давал ему на чтение наши брошюры.

Учитель Андрея, тот самый активист ПТ, предупреждал его, что нами общаться опасно, потому что мы экстремисты. Я не понимал только, зачем он вообще пригласил нас на заседание своего кружка.

Захват директора «Картонажника» назначили на конец декабря. За оставшееся время я сводил на место будущего действия всех участников акции. Рыбачук заявил, что вырубит охранника ударом кулака, он занимался боксом, но я попросил этого не делать – лишняя статья.

За несколько дней до акции я стал плохо спать, крутился час-два, прежде чем погрузиться в сон, думал, все ли я предусмотрел, не подведет ли кто, не испугаюсь ли я сам, что будет потом… Арестуют ли, посадят?.. Потом я вспоминал ковыляющих «картонажников». Здоровые мужики с Кировского завода или Металлического могли защитить себя сами. Обязаны были защищаться! И не только защищаться, но и наступать на врага - на бюрократию. Но они предпочли превратиться в быдло, трусость и лень помешали им доказать, что они - люди. Но «картонажники» не могли защитить себя сами. Больные, несчастные, они работали за гроши, чтобы выжить в мире, который их отверг изначально, с самого рождения, а, может, и раньше. Их унижали, зная, что они ответить не в состоянии. Их, убогих, обворовывали начальники, чтобы выстроить себе дачи, купить машины и бриллианты своим самкам. Да, я готов был связать директора «Картонажника», засунуть кляп ему в пасть, ударить ему разок другой между ног, бить, пока он, гад, не обмочиться. Я бы и убил его, если бы его жизнь ценилась чуть подороже. И кто осудит меня за это? Я помню, как это свиное рыло проезжало в «Волге» мимо меня. Я бросал взгляд на юного Янека – наверное, он чувствовал то же, что я.

Внезапно приехал Пьер. За три дня до акции. Словно, черт его принес! Он попал как раз на собрание, на котором мы обсуждали детали захвата. Пьер пришел в замешательство, а потом у него началась истерика.

– Вы, вы… ты, ты… разве этому мы тебя учили в Париже?! Разве для этого мы тебя приглашали? Чтобы ты брал в заложники людей?! Это… это не марксистский метод!! Это… это давно доказано Плехановым, Лениным, Троцким! Это я тебе объяснял в Париже! – кричал он мне.

Собрание проходило на квартире моей мамы, она сидела на кухне, и я боялся, что Пьер своими криками перепугает ее.

– Скажи, как иначе защитить людей, инвалидов? Как привлечь внимание к их проблемам? – спросил я.

– Тебе хочешь стать Робин Гудом? Ты что - Рэмбо рабочего класса?! – Пьер не слушал меня. – Ты позер, ты всегда был таким. Ты так и не стал марксистом… бунтарь!

– Еще раз тебя спрашиваю: что делать? Как помочь инвалидам?

Ребята сидели с мрачными лицами. Они молчали. Янек попытался что-то сказать, но от волнения не смог, он был заикой.

– Наш метод, метод Lutte Ouvriere, быть всегда вместе с рабочим классом и смотреть на мир глазами рабочего класса…