Чтение онлайн

Башира моргнула, но не ответила, и на лице у нее ни один мускул не дрогнул.

– Она плакала, – ответил я на свой вопрос. – Я наткнулся на нее, когда она обливалась слезами, сидя в саду, похожем на этот. Спросил, что случилось, но она не стала мне рассказывать. Позднее я узнал, что это был твой день рождения. Она была безутешна, потому что ей очень тебя не хватало.

– Значит, ей надо было вернуться ради меня! – выкрикнула Башира и направила кинжал острым концом в мою сторону. – Вместо этого она оставила меня одну с тем чудовищем. Вы знаете, что он делал со мной?

– Да, – ответил я. – И мне очень жаль.

– Я была ребенком!

– Не вини ее. Она бы вмиг поменялась с тобой местами, если бы это было возможно.

– Вы были там же в тот день, когда я столкнула моего отца в колодец. – Башира рассмеялась язвительно и тряхнула головой. – Помните, что я сказала потом?

Я лихорадочно припоминал тот злосчастный день в Иокогаме, где я вскоре свалился с тяжелой болезнью. Это было давно, но стоило ей спросить меня, и я все вспомнил. Тогда я не понял, что она имела в виду, но теперь все прояснилось.

– Один из двух, – повторила она свои давние слова. – Первым был мой отец, и я знала, что мать станет второй. Они оба мертвы. Оба наказаны за свои преступления.

– Но ты осталась здесь, – сказал я, – после того, как ты убила Саниу. И живешь с ним. – Я кивнул в сторону Хакиру. – Почему? Почему не уходишь от него? Чем он так привязал тебя к себе?

– А куда мне идти? – пожала она плечами. – Он заботится обо мне. Дает мне денег. Он пустил в ход все свое влияние, чтобы смерть моей матери признали не подлежащей расследованию. Хотите узнать, что я с ней сделала? Я отрубила ей голову! – расхохоталась Башира. – Я отрубила ей голову! – выкрикнула она.

Она уже танцевала вокруг нас, – казалось, она не владеет собой.

– И меня это развеселило. Ведь она знала, что я собираюсь сделать. Я связала ее, а потом сообщила о своих намерениях и заставила ее дожидаться смерти. Она умоляла простить ее, но я не поддалась. Взамен я просто…

Я не услышал, что еще произошло с Саниу, ибо уже размахнулся мечом и, не сказав ни слова, вонзил клинок ей в сердце и, одновременно орудуя танто, отделил ее голову от тела. Голова покатилась по земле к ногам Хакиру, он вскрикнул, кое-как встал на ноги и, схватив костыли, попятился от этого жуткого артефакта. Тело девушки упало на траву, из перерубленной шеи брызнула кровь, и я обнаружил, что меня всего трясет.

Оглянувшись, я увидел, что Хакиру, подняв кайкэн покойницы, держит его в руках. Я сосредоточился на тот случай, если он и вправду захочет сразиться со мной. Но, заглянув ему в глаза, я увидел нечто, напомнившее мне о нашем детстве, когда мы с ним дружили, и, как ни странно, мой гнев начал рассеиваться. Наверное, подумал я, путь к прощению никому не заказан. Мертвая девочка лежала у моих ног. Девочка, не заслужившая такого конца. Наверное, достаточно крови было пролито. Наверное, пришло время прощать.

– Хакиру, – сказал я, но продолжить не успел.

Хакиру, направив лезвие кайкэна на себя, вонзил его в живот, а затем сделал глубокий надрез слева направо. Из открытой раны хлынула кровь Несколько секунд он стоял неподвижно с усмешкой на лице, прежде чем рухнуть на землю.

Камера моя была маленькой, не более двенадцати футов в длину и шести в ширину. Койка с жестким матрасом была вжата в стену, а ведро, в которое следовало справлять нужду, стояло в углу. Кроме этих удобств, другой мебели здесь не было. Некоторым заключенным повезло, у них за решетками открывался красивый вид, но мое окно выходило на тюремный двор, и в непогоду я кутался в постельное белье, обнимая себя руками, чтобы согреться, поскольку истрепанное одеяло плохо защищало от холода. Я слыхал, что на другой стороне здания заключенные разглядывали разные камни в глубине сада, я же лишь мечтал об этом простом удовольствии. Однако и мне отчасти улыбнулась удача – в том смысле, что обретался я один, тогда как многих насельников тюрьмы Хоенасперг [141] отправляли в камеры по двое, и тогда тот, кто был сильнее, занимал койку, а другой ютился на полу. В любом случае изоляцию я предпочитал общению, особенно при повышенном уровне насилия в столь замкнутом пространстве.

Режим дня всегда был одним и тем же. В шесть утра нас будили звуки гонга, и, выстроившись в цепочку, мы спускались в столовую на цокольном этаже, где каждому выдавали миску с черствой булкой, куском затвердевшего сыра и холодной сосиской, а также кружку тепловатой воды, вроде бы имевшей некогда мимолетное знакомство с чайными листьями. Это не было едой в моем понимании, и я долго привыкал к мучительному голоду, от которого страдал мой желудок. Порой, когда по камере пробегала крыса, я представлял себе, что я почувствовал бы, загнав ее в ловушку, содрав с нее кожу и поджарив над огнем. В любую погоду после завтрака нас выгоняли во двор, где мы молча маршировали целый час, а потом возвращались в камеры и просиживали там до полудня. Многие довели до совершенства умение засыпать когда вздумается, чтобы время не тянулось слишком долго, но я в этом искусстве не очень преуспел и обычно бодрствовал, работая над своими стихами. В полдень мы опять маршировали, и случалось, что охранники играли на музыкальных инструментах, чтобы мы могли поплясать, – танец куда лучше помогал размять ноги и разогнать кровь, пусть даже со стороны мы выглядели смехотворно. Я читал, что капитаны британских военных кораблей по той же причине побуждали матросов танцевать на палубе каждый вечер, и хотя поначалу казалось странным исполнять цвайфахер [142] или лендлер [143] в компании с убийцами, ворами и насильниками, вскоре я преодолел это затруднение и свыкся с танцами. Более того, я присоединился к пятерке других мужчин – поджигателю, насильнику, вору и тем двоим, что убили пожилую женщину, позарившись на ее карманные часы, – обучавшихся танцу шуплаттлер [144] , который мы исполняли, к восторгу других заключенных, а также охранников, встав в круг и размеренно шлепая себя по подошвам ботинок, бедрам и коленям в старинном баварском стиле.

Днем давали еще одну тарелку с едой, которую охранники лукаво называли обедом, обычно это был гуляш с неподдающимся пережевыванию мясом и клецками, о которые можно было зубы сломать, а рядом с тарелкой лежал кусок черствого хлеба. Почему хлеб был всегда черствым, я так и не выяснил. Я догадывался, что мы ежедневно ели хлеб вчерашней выпечки, хотя было бы куда разумнее избавляться от несъеденного хлеба и каждое утро приступать к выпечке заново. Улучив момент, я сказал об этом начальнику тюрьмы, и он сперва уставился на меня, а затем расхохотался и похлопал меня по плечу, будто меня нарочно отправили сюда, чтобы я его развлекал. Его поведение я счел возмутительным, поскольку, будучи немцем, я ни разу не покидал своей родины и шутки не были моим коньком.

Раз в неделю нас приводили в подвал и заставляли стоять, раздетыми догола, рядами по десять человек в каждом, пока охранники поливали нас из шлангов. Хотя мы были грязными и от нас безбожно воняло, те, кто стоял впереди, корчились от боли, ибо давление в шлангах было чудовищным. Тем не менее я радовался этой боли и всегда становился в первом ряду, раскинув руки и наслаждаясь, пока вода лупила по моему телу. Вечер после помывки был единственным временным промежутком, когда я ощущал себя почти чистым.

Потом я опять читал или писал до девяти вечера, когда гасили все свечи. Порядок был одинаков все семь дней в неделю, и я давно перестал их различать. Да и какая разница, если ты в тюрьме, где все дни сливаются в бесконечный один.

Я мог бы незаметно сбежать из дома моего кузена, если бы минуты через две после того, как Хайнрих прострелил себе сердце, не явилась его горничная Магнильда, дабы приступить к исполнению своих обязанностей. И первым делом она заглянула в сад, где обнаружила не только тело своего работодателя, распростертое на траве, но и труп Батхильды с половиной лица и, наконец, незнакомца – меня, стоявшего между этими двумя телами с пистолем в руке. Позади меня раздался вопль, я обернулся и увидел, как побелело лицо несчастной девушки, наверняка вообразившей себя моей следующей жертвой. Я торопливо подошел к ней в надежде уговорить ее дать мне возможность улизнуть от ареста и тюрьмы, но Магнильда бросилась бежать, издавая столь пронзительные вопли, что даже глухой должен был призадуматься, какие такие ужасы творятся за теми дверьми.

Завывая, она выскочила из дома и понеслась по улице, рассказывая об убийствах всем и каждому, кто был не прочь ее выслушать, и, прежде чем я нашел место, где мог бы спрятаться, в дом нагрянула полиция. Меня запихнули в местный застенок, и я провел там всю ночь, а на следующее утро отвели в магистрат, где мне сообщили, что мое дело передано в суд.

Я долго и напряженно размышлял, стоит ли признаваться в своих преступлениях, и в итоге решил поступить именно так, надеясь заслужить благосклонность законников и таким образом сберечь свою жизнь. Судье я поведал историю моей горестной взрослой жизни, перечислив различные утраты, причинившие мне глубокие страдания, и объясняя причины, вынудившие меня охотиться за моим кузеном. Я клялся, что у меня и в мыслях не было лишать жизни Батхильду, но она допустила грубейшую ошибку, рассказав, смеясь, как она убила свою мать. Я настаивал на том, что Хайнрих покончил с собой, раскаявшись в своих поступках, хотя даже мне было ясно с самого начала, что в это никто не поверит. В итоге меня признали виновным, согласно закону, и приговорили к десяти годам тюрьмы.