Чтение онлайн

и диких кабанов, иногда нападающих на путников. Несмотря на то что опасного

места мы достигли уже светлым днем, мы продвигались вперед с большой

осторожностью; мы очень доверяли лошадям, и, как только они ставили уши

торчком или начинали храпеть, все хватались за оружие. То, что львы и

пантеры в климатических условиях Средней Азии не так опасны, как их собратья

в Индии и Африке, вполне понятно. Поэтому я не разделял страха моего

молодого спутника-тата-рина и скорее даже жаждал участвовать в каком-нибудь

интерес-ном охотничьем приключении. Как всякий азиат, узбек обладает

чрезмерной фантазией; ни один след, ни один звук не говорили нам о том, что

мы находимся вблизи резиденции царя зверей, мы видели только стада кабанов,

которые с громким треском про-бирались через чащу. В противоположность этому

число встре-чавшихся нам цесарок и фазанов было велико, я бы даже сказал,

сказочно, и для вечернего привала была собрана богатая охот-ничья добыча.

Птицы, о которых я говорил, в этих местах намного вкуснее, чем в

Мазендеране, да и узбеки умеют их лучше готовить, чем персы. Там, где лес

кончается, вскоре становится видно укрепленное место Кызылчагала, которое

населено узбе-ками; мы прибыли туда довольно рано и продолжали свой путь на

следующее утро по местам, населенным йомутами.

Кёне-Ургенч считается четвертой станцией, хотя путь туда длится лишь

три часа. Эта древняя метрополия знаменитого в Средней Азии Хорезма - самая

бедная среди всех своих това-рищей по несчастью в Азии, и, как бы ни славили

и устно, и в книгах ее прежний блеск, мы удостоверяемся, глядя на нынешние

руины, что это был центр только татарской цивилиза-ции. Сегодняшний город -

маленький, грязный и не имеет боль-шого значения, однако раньше он,

по-видимому, был больше, потому что разбросанные вне стен города руины

позволяют судить о его прежних размерах. Руины эти датируются по исламскому

летосчислению культурной эпохой хорезмшахов. Самое примечательное здесь -

это упомянутая уже в моих путе-вых описаниях мечеть Тюрябек-ханым (не

Тюрябек-хан), больше и великолепнее, чем Хазрети-Пехливан, которую принято

счи-тать самым прекрасным монументом города Хивы и которая со своими

изразцовыми мозаиками, где преобладает желтый цвет, не уступает аналогичным

памятникам архитектуры в Туркестане. Упомянем мавзолей Шейх-Шереф с высоким

бирюзовым купо-лом, а также усыпальницы Пирияра, отца знаменитого Пехливана,

и шейха Наджм ад-Дин Кубра. Последняя была близка к разрушению, но

восстановлена в недавнее время благодаря *[120] *щедрости Мухаммед

Эмин-хана. Говорят, что в окрестностях имеется несколько каменных стен и

башен, например Пульджайду ("Деньги уничтожают"), которая лежит в трех часах

пути. Когда буря разметает там песчаные наносы, зачастую на свет появляются

монеты и посуда из серебра и золота; люди, которые просеивают песок, нередко

бывают вознаграждены за свой труд. Назовем также Айсенем, или павильон

Айсенем и Шахсенем, памятник знаменитым влюбленным, судьба которых,

описанная в романе, часто воспевалась трубадурами. Это, по-видимому,

стереотипное название для всех отдельно стоящих парных руин, потому что

Шахсенемы имеются как в других районах Хивы и Бухары, так и недалеко от

Герата, и повсюду рассказывают ту же легенду с небольшими изменениями.

От Кёне-Ургенча дорога разветвляется на две, по длине мало отличающиеся

друг от друга. Однако проходящая по менее заселенной местности ведет через

Порсу и Илалы [Ильялы], по ней ходят только большими группами, так как

близость разбой-ников човдуров и туркмен-йомутов делает этот путь не

особенно надежным вплоть до Ташауза. Вторая дорога все больше при-ближается

к Оксусу и тянется вдоль него по прибрежному району, где засеянные поля

только изредка прерываются усадь-бами (ховли), деревнями и базарами. Эту

дорогу, хотя она длиннее и более утомительна из-за множества оросительных

каналов и рвов, лежащих на пути, летом выбирает большинство путников, потому

что на первой дороге караван распускается только у Ташхауза, и каждый может

продолжать свой путь самостоятельно, на второй же это происходит уже у

Кипчака.

Когда я вернулся в Хиву, мои друзья, уставшие от ожидания, начали

настаивать на том, чтобы покинуть Хиву на следующий день, так как все

нарастающая жара не без основания вызывала у них беспокойство по поводу

нашего путешествия в Бухару. Я пошел к Шюкрулла-баю, которому я в Хиве столь

многим был обязан, чтобы попрощаться с ним, и был по-настоящему растро-ган,

когда благородный старец пытался отговорить меня от моего намерения,

нарисовав мне ужаснейшую картину Бухара Шериф (благородной Бухары). Он

описал мне политику эмира как политику недоверия и предательства и сказал,

что эмир обходится враждебно не только с англичанами, но и с каждым

чужеземцем. Как большую тайну он рассказал мне, что несколь-ко лет назад

даже один осман, которого покойный Решид-паша прислал в Бухару в качестве

преподавателя военного дела, был злодейски убит эмиром, когда он после

двухлетнего пребывания в Бухаре хотел вернуться в Стамбул.

Эти старания отговорить меня, хотя Шюкрулла-бай вначале вполне верил,

что я дервиш, были особенно поразительны, и у меня возникла мысль, что этот

человек, хотя и не раскрыл меня, все же при более частых контактах разглядел

мое инкогни-то и теперь, вероятно, предполагал, что я какой-то совсем другой

человек. Этот благородный старец был в молодые годы однажды *[121] *в Герате

у майора Тодда (в 1839 году), и несколько раз его посылали в Петербург; в