Чтение онлайн

После шестидесяти лет я перестал бы заглядываться на женщин, но оставался бы гостеприимным. Я занялся бы образованием молодых людей, подающих надежды, воспитывая их на основе собственного опыта. Но лучшими моими собеседниками и единомышленниками стали бы собратья по бессмертью. Среди них я выбрал бы дюжину друзей — от своих сверстников до глубоких старцев, и поселил бы в своем поместье. Мы ежедневно собирались бы за трапезой, куда приглашали бы и нескольких самых достойных смертных, чтобы обменяться впечатлениями и наблюдениями. Наши наставления, пророчества и предостережения помогли бы спасти человечество от вырождения и многих ужасных несчастий. Мы стали бы свидетелями выдающихся исторических событий, огромных изменений в обществе и в умах. А какие чудесные открытия и изобретения мы бы застали: вечный двигатель, универсальное лекарство от всех болезней, способность человека летать и многое, многое другое!..

Когда я закончил и содержание моей речи было переведено на лаггнеггский, присутствующие оживились, время от времени насмешливо поглядывая на меня. Наконец джентльмен, заменявший мне переводчика, обратился ко мне со словами о том, что все присутствующие убедительно просят его развеять мои заблуждения.

То, что я описал, представляя, как жил бы, получив бессмертие, — продолжал он, — нелепо и безрассудно, потому что предполагает не вечную жизнь, а вечное здоровье, молодость и избыток сил.

После такого предисловия этот джентльмен подробно рассказал, что представляют собой струльдбруги и каков образ их жизни. До тридцати лет они ничем не отличаются от остальных людей, но затем постепенно становятся все более мрачными и угрюмыми. Состояние их духа ухудшается до тех пор, пока им не исполнится восемьдесят. Достигнув восьмидесятилетнего возраста, который здесь считается пределом обычной человеческой жизни, струльдбруги страдают не только от всех недугов и немощей, свойственных глубоким старикам, но и от перспективы влачить столь жалкое существование во веки веков. Они становятся упрямыми, сварливыми, ворчливыми, жадными, угрюмыми, тщеславными и болтливыми. Кроме того, бессмертные неспособны к дружбе и полностью лишены добрых чувств к своему потомству. Зависть и бессильные желания постоянно гложут их, но в особенности они завидуют безумствам молодых и смерти стариков. Их память устроена по-особому — в ней хранится лишь то, что они видели, пережили или прочитали в юности и зрелом возрасте. Самыми счастливыми из них являются те, кто полностью потерял память и впал в детство: они внушают к себе больше жалости, потому что лишены тех дурных качеств, которыми отличаются прочие бессмертные.

Как только струльдбруг достигает восьмидесятилетия, он официально признается умершим и его наследники получают права на все его движимое и недвижимое имущество. Несчастному выделяют лишь небольшое содержание — такое, чтобы он не умер с голоду. С этого времени струльдбругов считают неспособными занимать должности, связанные с доверием и получением доходов, они не могут ни покупать, ни брать в аренду землю, им запрещается выступать свидетелями в суде.

К девяноста годам бессмертные теряют зубы и волосы; в этом возрасте они перестают чувствовать вкус пищи, но едят и пьют все, что попадется под руку, не зная насыщения. Болезни, которыми они страдают, продолжаются, не усиливаясь и не ослабевая. Струльдбруги не помнят названий самых обычных вещей и даже имен своих родных и близких. Не могут они и читать, так как забывают начало фразы, еще не дочитав ее до конца. Это лишает их последнего доступного развлечения.

Так я получил полное представление о бессмертных и надеюсь, что передал его совершенно точно. В Лаггнегге струльдбругов все ненавидят и презирают. Рождение бессмертного в семье считается дурным предзнаменованием. Я встречался с некоторыми из них — никогда еще мне не приходилось видеть ничего более отвратительного и жалкого, причем женщины выглядели еще более отталкивающими, чем мужчины, и походили на жутких привидений, чей облик не поддается описанию.

С тех пор мое пылкое и необдуманное стремление к бессмертию поостыло. Я искренне стыдился своих беспочвенных фантазий и заманчивых картин, которые рисовало мое разгоряченное воображение.

Король весело расхохотался, узнав о моем разговоре с друзьями, и в шутку предложил мне прихватить с собой на родину парочку струльдбругов, чтобы излечить своих соотечественников от страха смерти. Я бы так и сделал и даже взял бы на себя расходы по их перевозке и содержанию, если бы основной закон Лаггнегга не запрещал бессмертным покидать пределы острова.

Глава 11

Думаю, что рассказ о таких необычных существах, как струльдбруги, никому не покажется скучным или чересчур нравоучительным. По крайней мере, в книгах о путешествиях я не встречал ничего подобного. Если же я ошибаюсь, то пусть мне послужит оправданием то, что путешественники, описывая одну и ту же страну, часто невольно обращаются к одним и тем же достопримечательностям.

Его величество всячески склонял меня занять при его дворе какую-нибудь солидную должность, но, видя мое непреклонное стремление вернуться на родину, в конце концов согласился отпустить меня и даже соизволил собственноручно написать рекомендательное письмо японскому императору. Он подарил мне четыреста сорок четыре золотые монеты — здесь любят четные числа, а цифру четыре считают счастливой, — а также красный алмаз, который я продал в Англии за тысячу сто фунтов.

Шестого мая 1709 года я торжественно расстался с его величеством и со всеми моими друзьями. Король был настолько любезен, что отдал повеление отряду дворцовой гвардии сопровождать меня до Глангвенстальда, королевского порта, расположенного на юго-западной стороне острова.

Шесть дней спустя я нашел там корабль, готовый отправиться в Японию. На исходе пятнадцатого дня плаванья мы бросили якорь в небольшом порту Ксамоши, расположенном в юго-восточной части Японии. Город этот построен на далеко выступающем в море мысе. За мысом узкий проход ведет в залив, на противоположном берегу которого находится столица империи Иедо[9].

Высадившись на берег, я первым делом предъявил таможенным чиновникам письмо к его императорскому величеству, написанное королем Лаггнегга. В таможне сразу же узнали королевскую печать — она была величиной с ладонь и изображала самого короля, помогающего хромому нищему подняться с земли. Городские власти, прослышав об этом письме, приняли меня как посла дружественной державы. Они снабдили меня экипажем, лошадьми, дюжиной слуг и взяли на себя все расходы по моей поездке в столицу.

По прибытии я немедленно получил аудиенцию и вручил письмо. Оно было вскрыто с особыми японскими церемониями и прочитано императору через переводчика. Ознакомившись с содержанием, император повелел объявить мне, что из уважения к его царственному брату, королю Лаггнегга, любая моя просьба будет немедленно исполнена. Дворцовый переводчик, в чьи обязанности входили переговоры с голландскими мореплавателями и купцами, сразу же догадался по моей внешности, что я европеец, и передал мне слова его величества на голландском языке, которым владел в совершенстве. Я ответил ему так, как решил заранее, дескать, я голландский купец, потерпевший кораблекрушение в одной далекой стране. Оттуда морем и сушей я добрался до Лаггнегга, а потом прибыл на корабле в Японию, с которой мои соотечественники, как всем известно, ведут торговлю. Я надеюсь, что рано или поздно представится случай вернуться с каким-нибудь кораблем на родину, поэтому и прошу его величество позволить мне под охраной направиться в главный торговый порт Нагасаки.

Еще одна просьба, с которой я обратился к императору, несказанно удивила его: я покорнейше просил избавить меня от совершения обряда, который в Японии обязаны исполнить все европейцы. Он состоит в попирании ногами Распятия и восходит к тем временам, когда сюда проникли католические миссионеры, разгневавшие чем-то правителя империи.

Когда переводчик передал императору мои слова, его величество заметил с изумлением, что я первый из моих соотечественников, кто так щепетильно относится к этому обряду, и у него даже возникло сомнение — на самом ли деле я голландец. По крайней мере, из моих речей ясно только то, что я действительно христианин. Тем не менее, желая оказать любезность королю Лаггнегга, он готов выполнить мою странную прихоть.

С помощью переводчика я выразил глубокую благодарность за такую исключительную милость. Как раз в это время в Нагасаки направлялся отряд императорских воинов, и его начальнику было поручено охранять меня на протяжении всего пути.

Несмотря на то что переход был весьма утомительным, девятого июня 1709 года я прибыл в этот большой портовый город. Там я вскоре познакомился с голландскими моряками с торгового судна «Амбоина». Я долго прожил в Голландии, учился медицине в Лейдене и говорил по-голландски как уроженец Амстердама. Узнав, откуда я попал в Японию, матросы начали с любопытством расспрашивать меня о моих путешествиях. Я сочинил короткую, но очень правдоподобную историю, утаив самое главное. Особенно выручило меня то, что в нескольких голландских городах у меня были знакомые, а фамилию родителей я попросту выдумал, сказав, что они были поселянами из провинции Гельдерланд.