Чтение онлайн

Я тоже закурил и попытался лучше разглядеть ее лицо, но мне это плохо удавалась – сидела она от меня в пол-оборота, и все мои попытки скосить глаза в сторону ни к чему не приводили, я видел только кончик носа и линию подбородка. Я уже совсем утратил надежду на то, чтобы увидеть ее лицо и решил, что, докурив, продолжу свою прогулку по городу.

– Вообще-то, я не курю. Но иногда возникает очень сильное желание, и сегодня я не смогла побороть его – и сдалась, понимаете?

– Понимаю, – ответил я.

В ней было что-то странное, я заметил это еще утром – какая-то отрешенность, сосредоточенность на чем-то важном и одновременно тревожном, может быть, опасном.

Она повернулась и взглянула на меня, но не оценивающе, а с любопытством и интересом. У нее было бледное лицо, по глазам ее было видно, что она очень утомлена.

Было странно, что она сидела здесь. За этот долгий день я видел много лиц, много вспоминал, и ее, увиденную еще утром, уже успел забыть. И вот она вновь появилась. Но я не хотел ни с кем разговаривать и тем более заводить ненужных знакомств.

– Хорошего вечера, – сказал я, вставая и, не дожидаясь ответа, пошел по аллее.

Я чувствовал, как она смотрела мне в спину, но только ускорил шаг.

Вечер был теплый и тихий, земля, нагретая за день, медленно остывала, воздух был свеж, в тусклом свете фонарей кружили мотыльки. В домах были открыты окна, из которых доносились приглушенные разговоры, смех, где-то играла музыка. Мне было легко и спокойно, я очень давно не испытывал подобного, и мне вдруг стало понятно, почему так происходит. Все, что я сегодня видел, – и улицы, и дома, и торговые лотки, и даже люди, – все это было очень похоже на то, что я каждый день видел в детстве. Я вырос в таком же маленьком городе, каждый уголок которого был мне хорошо знаком, и где с каждым домом или улицей было связано какое-нибудь событие. Я как будто вернулся обратно, и все прочее стало не таким уж важным: взрослая жизнь – какая она была теперь пустяшная и скучная штука. Ведь в детстве самое главное – это быть дома к обеду, а вечером не бегать на улице допоздна. И мое намерение, для которого я приехал, казалось уж совсем неуместным.

За этими мыслями я не заметил, как оказался у того самого дома, где утром обратил внимание на эту странную женщину. Мне захотелось зайти в этот магазин, из дверей которого она вышла со свертком.

Колокольчик на двери оповестил хозяина о моем появлении в лавке, он добродушно кивнул мне головой и продолжил разговор с покупателем. Я улыбнулся ему в ответ и осмотрелся. Лавка была небольшой и располагалось в подвале старого дома, стены ее сходились куполообразным сводом где-то в середине комнаты, от чего все помещение казалось шарообразным. Я не мог ни на чем остановить свой взгляд, лавка была до отказа набита различными вещами, сувенирами, картинами, сухофруктами и сластями. В углу стоял стеллаж с винными бутылками, донышки которых отражали желтый свет тусклой лампы, висящей высоко под потолком. Пахло сеном и корицей. Я не мог двинуться с места – так меня потрясло это место, которое казалось было вырвано из прошлого и перенесено в наше время. Но вот колокольчик опять зазвонил, и вошли новые посетители, и мне пришлось выйти из оцепенения и спуститься по узким ступенькам к прилавку. Стало тесно, и, чтобы не мешать другим людям, я присел на деревянный табурет, стоявший тут же у стены. Я сидел и всматривался в лицо хозяина, сплошь покрытое морщинами, на высокий лоб его ниспадали пряди седых волос, ухоженная борода скрывала улыбку. Он напомнил мне о моем отце.

Я очень хорошо помню тот день, когда его не стало. Я проснулся очень рано – еще до рассвета – встал, оделся и спустился в гостиную. Отец сидел в своем кресле и, нисколько не удивившись моему раннему пробуждению, попросил меня посидеть с ним немного. Он стал рассказывать о прошлом, о своей молодости. Я сидел у окна, не совсем еще отойдя ото сна, и смотрел, как утренний туман медленно расползается по долине. В последние годы жизни отец стал более веселым и словоохотливым. О смерти, скорый приход которой он, видимо, предчувствовал, говорил так весело, словно ничуть не страшился ее. Тогда его слова вызывали у меня лишь недоумение и непонимание, но сейчас я знаю, что он был прав. В жизни он повидал немало смертей, война совсем еще юношей заставила его быстро осознать цену человеческой жизни в нашем мире. Он работал в военном госпитале, но на все мои просьбы рассказать хоть что-нибудь о годах службы отвечал резким отказом. Лишь изредка, в те моменты, когда он выпивал больше, чем обычно позволял себе, он рассказывал мне про ранения, операции в чудовищных условиях, о мучениях и смерти молодых солдат.

Весь тот день мы провели вместе – этого уже давно не случалось – каждый из нас жил своей жизнью, а встречались мы только вечером перед сном, и то не каждый день. Мы давно отдалились друг от друга, но в тот день, казалось, снова стали семьей. К вечеру, изрядно устав от многочасовой прогулки, мы устроились у камина и открыли бутылку вина – у отца всегда в подвале хранилось десятка три бутылок, эту свою коллекцию он пополнял время от времени. После его смерти я продал ее всю, так и не открыв ни бутылки. В тот вечер он все вспоминал о моем детстве, о том, каким я был, и как он любил меня, и сожалел о том, что дети так быстро вырастают. Вспоминая то время, когда я уже учился в старших классах, он сказал:

– Ты стал пропадать из дома на несколько дней, а когда возвращался, от тебя несло табаком и дешевым портвейном. Твоя мать была в отчаянии, а я не знал, что делать, я хотел для тебя лучшей доли, чем ту, что познал сам. Но сейчас я знаю, что человек должен сам пройти весь путь, перенести все, что уготовила ему жизнь, он должен сам создать себя, закалиться и выйти победителем. Только так можно стать человеком.

Я был благодарен ему за то, что он дал мне возможность самому решать и выбирать, он никогда не вмешивался в мою личную жизнь, в круг моих интересов, и эти его слова все мои последующие годы поддерживали меня.

Тусклый свет разбудил меня на следующее утро. Я огляделся и понял, что уснул в гостиной. В соседнем кресле спал отец, для него спать так в последние годы стало привычным делом. Посидев еще немного, я решил разбудить его – мы собирались сегодня навестить могилу матери. Но, посмотрев на его лицо, я сразу все понял. Даже не знаю, как пришло ко мне осознание этого, но я понял, что он был мертв. Я сидел и боялся пошевелиться, боялся спугнуть эту могильную тишину. Лицо его выражало умиротворение, и легкая улыбка все еще оставалась на губах. Он принял смерть так же легко и спокойно, как говорил о ней. Мне хотелось бы узнать, какие мысли посещали его до того, как он погрузился в сон, из которого уже не вернулся, какие образы являлись ему перед тем, как его сердце остановилось. Но все это он навсегда унес с собой.

Вновь раздался пронзительный звон колокольчика. В лавку влетели несколько человек, они были веселые и пьяные. Я сидел, смотрел на них, пока они выбирали вино, и завидовал их молодости, их смеху, той легкости, с которой они проживали этот вечер. Мне хотелось стать одним из них и больше никогда не стареть, а вот также проводить время в веселой сумасшедшей пляске молодости.

Я купил у старика бутылку вина и вышел на улицу. Было уже совсем темно и тихо. Решив немного пройтись перед сном и привести свои мысли в порядок, я свернул на темную узкую улочку, рассчитав, что этим, более длинным путем, выйду к своей гостинице. Столько воспоминаний и старых, давно забытых ощущений совсем вывели меня из равновесия, и я уже не знал, что мне делать дальше. Про самоубийство я уже не мог думать так же уверенно, как думал еще этим утром. Эта мысль стала какой-то бледной, прозрачной и не вселяла в меня уже никакой силы. Я потерял что-то из того, что придавало мне уверенности в правильности моего выбора.

Не помню, как долго я ходил по дворам и думал – усиленно, напряженно думал, пытаясь найти выход, но вот я оказался в более оживленной части города. Улица была полна людей, некоторые кафе были еще открыты и звучала музыка; ритмы ее, перебивая друг друга, растворялись в шуме толпы. Я не сразу понял, что здесь что-то происходит. Все бывшие поблизости люди подходили к небольшой группе, стоявшей почти на середине проезжей части, и останавливались, что-то громко обсуждая. Раздался резкий женский крик, кто-то побежал в сторону. Официанты и бармены выходили из кафе и тоже подходили к дороге. Воздух над этим местом был наполнен тревогой. Я подошел к столпившимся у машины людям, но их было уже так много, что ничего разглядеть я не мог. Обойдя всех и оказавшись почти на противоположной стороне улицы, я понял, в чем было дело. Кого-то сбило машиной. Человека, который, видимо, был за рулем, метался в узком кругу, образованном любопытными, и все повторял:

– Она сама… Она сама…

Он это говорил не для того, чтобы что-то доказать, но для того, скорее, чтобы успокоить самого себя.

Я уже хотел было двинуться дальше, не дожидаясь полиции и ненужных расспросов, как вдруг мое внимание привлекла одежда сбитой женщины, и я, приглядевшись, узнал в ней свою странную незнакомку. Ее бежевый плащ был запачкан грязью и кровью, волосы шевелились на ветру и закрывали ее лицо, руки были широко раскинуты, точно она взмахнула ими в попытке взлететь, да так и застыла. Как странно было видеть ее мертвой, когда еще пару часов назад я поделился с ней сигаретой, видел, как она выпускала тонкой струйкой дым из своих бледных губ, слышал ее голос. Слова, которые все еще бормотал шокированный водитель, могли объяснить ее странный отрешенный вид, но мне не хотелось верить, что она намеренно бросилась в ослепляющий свет фар приближающейся машины. Может быть, она просто оступилась на своих тонких каблучках?