Чтение онлайн

Галстук был завязан и разделял его тело на две равные части. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и чуть ослабил узел. Все было готово, не хватало только пиджака, который был последним штрихом.

Темно-фиолетовый, почти черный пиджак сидел идеально. Пожалуй, теперь он впервые за несколько лет почувствовал, что доволен собой. Спустившись в прихожую, он надел новые до блеска начищенные ботинки, затем вышел на крыльцо и запер входную дверь.

Утренняя прохлада освежила его, он огляделся вокруг. В этом районе он живет уже много лет, знает соседей, с которыми здоровается по утрам, знает местных продавцов в лавках, знает бармена в местном ресторане. Вспоминая эти лица, всегда улыбающиеся, довольные чем-то и потому еще больше ненавистные ему, он с радостью осознал, что настал день, который навсегда избавит его от них. Спускаясь по ступеням крыльца, он услышал визгливый голос соседки, жившей в доме напротив. Она стояла на лужайке, засыпанной оранжево-желтыми листьями на противоположной стороне улицы и, размахивая правой рукой в воздухе, кричала ему:

– Доброе утро! Куда это Вы собрались в такую рань в воскресенье?

Он тут же представил ее в постели с мужем – крепким парнем лет сорока, который работает автослесарем в мастерской и подумал: неужели она так же мерзко кричит во время секса.

Подняв голову, он фальшиво улыбнулся женщине на противоположной стороне улицы, которая перестала махать рукой и теперь прикрывала ей глаза от ярких солнечных лучей, и ответил:

– Доброе утро, Марта! Я собираюсь съездить к своим родственникам. Моей сестре сегодня тридцать.

– О-о-о! – протянула Марта – Так вот для чего этот шикарный наряд!

Он молча кивнул и еще раз вынудил себя улыбнуться. Никакой сестры у него, конечно не было.

– Что ж, удачного Вам пути! И хорошо отдохнуть! – крикнула Марта и, повернувшись, пошла на задний двор.

– Спасибо! – крикнул он в ответ, и улыбка тут же сползла с его лица.

– Хорошо отдохнуть, говоришь? – промычал он себе под нос. – Посмотрим, что ты запоешь, когда увидишь вечерние сводки новостей.

Посмотрев, как Марта скрылась за углом своего дома, он медленно подошел к стоявшему у крыльца автомобилю. Это был трехсотый «Mercedes-Benz» 60-го года. Он достался ему от отца, а тот, в свою очередь, выиграл его в карты у какого-то богача, неведомыми путями попавшего городок, где они жили. Чистый и заново выкрашенный, он сиял на солнце, словно был только что снят с конвейера. Нежно проведя ладонью по крыше машины, он открыл дверь и сел за руль. В ноздри ему ударил знакомый запах, который невозможно описать словами, это был запах его машины, и он нравился ему, точно так же, как и звук ее мотора. Он повернул ключ зажигания, и сердце машины забилось в такт его собственного.

Выехав на главную улицу района и неспешно проезжая по знакомым местам, он в последний раз смотрел на эти уютные, милые домики с аккуратно подстриженными лужайками, в которых живут эти улыбчивые, славные люди, уверенные в завтрашнем дне, в полной своей безопасности, и в том, что их жизнь полна смысла.

Через милю он притормозил и съехал на обочину. В доме, напротив которого он остановил свою машину, ничем не отличавшемся от типовых домов этой округи, жила та самая женщина, которая оставила в сердце его неизгладимый след и навеки опустошила его, полностью заполнив собой все его мысли на долгие годы. Это она подарила ему себя, весь свой мир, и однажды, выходя из их маленькой квартирки, повернулась в дверях, и, сказав, что вернется к обеду, не вернулась уже никогда. Теперь, много лет спустя, она жила здесь с мужем и тремя сыновьями, последний из них только-только появился на свет. Иногда он встречал ее в парке или на главной площади, гуляющей с ними. Он любил смотреть на нее издалека, он смотрел, как она делает покупки в придорожных магазинах, как разговаривает с соседями, смотрел, как лицо ее покрывается морщинами, как волосы седеют, смотрел, как растут ее дети. Вот так он и жил все это время, с тех самых пор как отыскал ее.

После того, как она сбежала, он рванул за ней, переезжал с места на место, расспрашивая по пути всех, кто мог что-то знать о том, куда она направлялась. Потом, через несколько лет, совсем потеряв ее из виду, он вновь напал на ее след, и, приехав в этот город, понял, что опоздал настолько, что все его прежние поиски не имели никакого смысла. Она была замужем, и ее первый ребенок уже начал ходить. Поиски его закончились, и что делать дальше он не знал, но он был рад, что все вышло именно так, он был рад за нее, за то, что ей все-таки удалось создать семью и родить ребенка – об этом она мечтала в то время, когда они были вместе.

Потом он уехал в свой родной город. Продал квартиру, в которой они жили, продал родительский дом. Также он снял со счета все деньги и занял еще несколько тысяч, на всякий случай, у старого школьного приятеля, который неплохо наживался на продаже нелегально ввозимого в страну алкоголя и, видимо, на чем-то еще более нелегальном. Вернувшись сюда, он купил в рассрочку дом в нескольких кварталах от того места, где поселилась она, не слишком близко к ней, чтобы избежать случайной встречи. Часть денег положил на счет и стал жить на получаемые дивиденды. С тех пор он и стал ее тенью, ходил по одним улицам с ней, дышал одним воздухом, и этого ему было вполне достаточно, чтобы быть хоть чуточку счастливым. Ни одна женщина больше так и не смогла привлечь его внимание.

Дверь дома медленно открылась, и женщина с младенцем на руках вышла на крыльцо и села в плетеное кресло. Она расстегнула несколько верхних пуговиц на блузке, и ребенок тут же прильнул к ее груди. Она закрыла глаза и приподняла голову, подставляя свое бледное лицо осеннему солнцу. В это мгновение она была так же красива, как в те далекие дни, а может быть, даже более красивой, потому что была уже недоступна.

– О чем ты думаешь? – прошептал он, пристально глядя на нее. – О чем?..

Ребенок вдруг зашевелился и замахал маленькими ручками. Она нежным прикосновением поправила его головку и снова прикрыла глаза. Наблюдая этот странный ритуал, он вспомнил, какой была ее грудь в те дни – идеально округлой, гладкой и упругой – и какой теперь она могла стать, после того как она вскормила ею троих детей. Посмотрев еще немного на женщину, которая стала смыслом всей его жизни, он медленно тронулся с места.

Доехав до перекрестка двух больших дорог, он повернул на запад. Перед глазами его было пустынное шоссе, уходящее за горизонт. На переднем сидении справа от него лежал заряженный револьвер, а в бардачке, под стопкой дорожных карт, была спрятана коробка с двумя десятками патронов к нему. Как он поступит с ними, он еще не решил, но день только начинался, и он обязательно что-нибудь придумает.

Солнце медленно плыло в утреннем прозрачном воздухе, он взял с приборной панели темные очки и, надев их, посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. Именно таким он и нравился себе.

Сильнее нажав на педаль газа, он помчался в этот зарождающийся день, который уж точно не будет скучным – во всяком случае, он сделает все, чтобы этого избежать.

Через несколько часов, остановившись у регионального торгового центра, вывески которого обещали посетителям рай на земле, он, осмотревшись по сторонам, направился к входной двери. Подойдя к ней вплотную, он запустил правую рук за полу пиджака, и ладонь его приятно обожгла холодом рукоятка револьвера. Теперь можно было уже не прятать его и, прошептав себе: «Шоу начинается!» – он шагнул внутрь…

Сентябрь 2009 года

Мы ехали уже несколько часов, за все это время никто из нас троих не проронил ни слова, июль был в самом разгаре и стояла невыносимая жара. Единственное, что нас спасало от губительного пекла, – быстрая езда и откидной верх старенького бьюика, доставшегося мне от отца. Полностью сосредоточившись на дороге, я старался отогнать мысли о предстоящем событии. Дорога была прямой, как игла, ее наконечник упирался в горизонт, где-то там, на другом конце земли, и как бы я ни старался занять себя ездой, развеять моих тяжелых мыслей это не могло – по ней можно было ехать с завязанными глазами.

Мертвая, выжженная солнцем пустыня простиралась с обеих сторон от дороги без конца и без края, ничего не росло на ней, кроме невысокой пожухлой травы и голых колючих кустарников, ветви которых походили на человеческие руки с гротескно вытянутыми тонкими пальцами, с невероятно большими суставами – точно кисти скелетов, которые тянутся из-под земли к голубому куполу неба в немой молитве.

Родители каждые выходные водили меня на утренние проповеди в местную протестантскую церковь. Не могу сказать, чтобы наша семья была религиозной, но в церковь, в строго отведенный для ее посещения день, у нас ходили исправно. Точно также, в будние дни у нас, как по расписанию, происходили скандалы, билась посуда, отвешивались оплеухи, и совершались множество подобных подвигов, ставших такими же привычными вещами, как поход по магазинам или воскресная молитва. И я, конечно, не оставался в стороне, принимая на себя большую часть родительской любви, которая была совсем не похожа на ту любовь, о которой по выходным дням рассказывал с кафедры преподобный. Его семья жила по соседству с нами и со временем я начал подозревать, что и он сам не очень-то верит в то, что проповедует нам на службах. Эти сомнения зародились у меня в тот вечер, когда из открытого окна спальни его дома, которое как раз располагалось напротив окна моей комнаты, я впервые услышал женские крики и гулкие удары, сопровождавшие их. Окно тогда быстро закрыли, и криков почти не было слышно, но я уже знал, что в семье священника не все так гладко, как казалось. В дальнейшем окно это всегда было плотно прикрыто и занавешено, и я не мог ничего увидеть сквозь темные занавески или услышать что-либо, хотя стены наших домов очень близко примыкали друг к другу. Но иногда мне все-таки мерещилось, с того самого дня, когда я впервые был случайным свидетелем того, что не все гладко в раю, будто я слышал тот же женский крик. Много лет спустя, когда я уже не жил в этом городе, я случайно узнал, что священник регулярно бил свою жену, порой так сильно, что она по нескольку дней не могла выйти на улицу. От этого она и хромала, часто была больна и подавлена. Он никогда не бил ее по лицу, но в городе все равно всё знали, но скрывали это так тщательно, что я так бы и не узнал об этом, если бы однажды священник не совершил оплошность, оставив окно спальни приоткрытым. А скрывалось это потому, что в каждой семье происходило то же самое.