Чтение онлайн

Когда спустя два дня тюльпаны начали слабо светиться, завершив трансформацию, Рэйвин наконец позволила себе рухнуть. Что бы она ни сделала, это оказалось настолько токсичным для ее тела, что оно отторгало ее текущее состояние. Ее рвало пеной во время конвульсий, прежде чем она перестала реагировать на что-либо.

С тех пор, весь прошлый день и ночь, ее лихорадило.

Ее липкая кожа приобрела пепельный оттенок. Пульс был таким медленным и слабым, что он боялся, как бы в любой момент ее сердце не перестало биться. Ему приходилось постоянно подносить пальцы к ее рту, чтобы убедиться, что она все еще дышит, настолько легким было ее дыхание.

Он видел, как люди умирали от болезней куда менее страшных, чем то состояние, в котором находилась она. Часть его была в панике: Мерих понятия не имел, что делать.

Он никогда не ухаживал за больным и был совершенно бесполезен. Когда он попытался помочь, из ее посиневших губ выступило еще больше пены, и его глазницы вспыхнули оранжевым от вины.

Единственное, что он мог сделать — это держать ее, так как ее озноб уменьшался, когда его тепло окутывало ее.

Глядя на нее сверху вниз, он осторожно убрал прядь кудрей, прилипшую к лицу, за ухо одним из своих когтей. Ее заостренное ухо не дернулось.

Ты мне, блядь, солгала, эльфийка. Она говорила, что все будет не так уж плохо, что ему не о чем беспокоиться, но он был в панике с тех пор, как это началось.

Его взгляд опустился на ее руку, и оранжевый цвет в его зрении стал глубже.

Он не знал, что еще сделать, но только усугубил ситуацию, попытавшись помочь. Поскольку она сказала ему, что болезнь может наступить из-за истощения магии, Мерих сжал ее руку и попытался придумать способ передать ей свою.

По ее венам проступили светящиеся красные линии, и на фоне смуглого цвета ее кожи рука выглядела так, словно по ней текли полосы лавы. Это доходило чуть выше запястья и служило ужасным напоминанием о том, что всякий раз, когда он кому-то помогал, это всегда выходило ему боком.

Тогда все ее тело изогнулось, а ее крик заставил его остановиться. Ее сердце перестало биться, но в конце концов забилось снова само по себе.

Лихорадка Рэйвин усилилась.

Время от времени его глазницы вспыхивали более ярким красным светом, как сейчас. Тебе не следовало так перенапрягаться.

Мерих был вне себя от ярости.

Он злился на то, что она совершила такую глупость; казалось, это могло убить ее. Он был взбешен тем, что она не объяснила подробно последствия, особенно потому, что его вмешательство только навредило ей.

Он хотел верить, что это потому, что он не хотел терять свой единственный путь к побегу из этого мира. Он хотел, чтобы его гнев был вызван корыстной заботой — чистым эгоизмом, и ничем больше.

К сожалению, было трудно отрицать собственное чувство вины, особенно когда оранжевый цвет его глазниц отказывался полностью исчезать последние несколько часов, то и дело возвращаясь. Еще труднее было отрицать это, когда его грудь щемила от сочувствия к красивой самке, и он желал бы взять это бремя на себя вместо нее.

Мерих пытался, но не смог перенести болезнь на себя. Вместо этого он был вынужден стать свидетелем.

Он не понимал ни одной из своих реакций, или, может быть, просто не хотел их понимать. За те несколько месяцев, что он знал Рэйвин, она перевернула его чертову жизнь с ног на голову.

За это время он испытал больше неприятных эмоций, чем за последние несколько десятилетий. Он также смеялся больше, чем мог по-настоящему вспомнить.

Должно же быть что-то, чем я могу помочь, — подумал он, поднимая взгляд к темному входу своей пещеры.

Было кое-что, что он мог сделать, но он этого не хотел. Больше всего на свете он этого не хотел. Он предпочел бы отрубить себе кисть, руку, собственную голову, чем сделать это. Если бы не ее благополучие, он бы даже не рассматривал этот вариант.

Лишь когда она перестала дрожать, став совершенно обмякшей, словно теряя последние силы, он наконец набрался смелости, чтобы положить ее на кровать одну.

Опасаясь, что пропитанные потом волосы задушат ее, он убрал их от ее носа и рта. Затем отвернулся.

Затем глазницы Мериха вспыхнули красным — не как обычно, а от ненависти. Он вышел на улицу, в ночь.

На первый взгляд казалось, что там никого нет. Принюхавшись к воздуху, он не уловил никаких необычных запахов.

Но он знал лучше.

— Выходи из тени, — потребовал он, блуждая взглядом по кромке деревьев.

Женщина, которую он искал, немедленно высунула голову из-за ствола дерева, понимая, что не стоит раздражать его игрой в прятки. Ее эфирная форма была прозрачной, белой лишь из-за ее нынешней призрачной природы.

Когда он увидел ее, его иглы содрогнулись от отвращения, а мех встал дыбом. К счастью, на нем не было ничего, кроме пары шорт; иначе он порвал бы свою одежду.

Тишина, повисшая между ними, была такой тяжелой, словно одеяло, пытающееся его задушить. Он не смотрел на эту женщину почти сто лет и сказал ей, что больше никогда не желает ее видеть.

И вот она здесь, как раз тогда, когда она была ему нужна больше всего.

Ее взгляд на него не был бесчувственным, для тех, кто мог распознать ее сигналы.

Тихий рык вырвался из его груди без раздумий — мгновенная, неконтролируемая реакция. Она подняла глаза на барьер, по другую сторону которого парила, прежде чем снова перевести их на него. Ее бровь вопросительно изогнулась, и он коротко кивнул.

Как только она перешла в его безопасность, она изменила свою форму на ту, что казалась человеческой, хотя пахла совершенно иначе. Коричневая кожа сформировалась, когда ее босые пальцы ног коснулись травы, и она распространилась по ее конечностям. Появилось ее белое платье, а также ее белый пернатый плащ.

Мерих скрестил руки на груди, когда она почти подошла к нему, и постучал когтем по своему бицепсу.

— Я говорил тебе больше никогда сюда не приходить, — усмехнулся он, наклоняясь к ее невысокому человеческому росту. — Но ты не только ослушалась меня, но и по своей глупости привела сюда близнецов. Ты проникла в мой барьер на днях, когда поняла, что моя гостья тебя не видит.

— Ты позвал меня. Полагаю, чтобы сделать больше, чем просто устроить мне разнос, ведь ты мог бы сделать это и раньше, — ее густые каштановые кудри, более свободные, чем у Рэйвин, трепетали на ветру. — Чего ты от меня хочешь?