Чтение онлайн

Дятельная молодежь вышла на берегъ прежде васъ и захватила всхъ лошадей, которыхъ можно было нанять для дальнйшаго путешествія; но мы надялись на письмо Галиля-паши, въ которомъ предписывалось всмъ пашамъ и губернаторамъ оказывать намъ всевозможную помощь. Кади и вице-губернаторъ Яфы, узнавъ, что мы владемъ такимъ документомъ, поспшилъ явиться на поклонъ къ предводителю нашей партіи. Онъ брался сдлать для насъ все на свтъ, и хотя не было дйствительно лошадей, но онъ общалъ прислать ихъ черезъ три часа. Посл этого мы простились съ нимъ съ улыбкой, поклонами и привтствіями, которыя передавались съ одной стороны на другую покорнымъ переводчикомъ. Но часы проходили, а топота конскихъ копытъ не было слышно. Мы поли яицъ съ хлбомъ, и небо зажглось вечерней зарею; мы принялись за трубки и кофе, и настала ночь. Не бросилъ ли этотъ человкъ въ насъ грязью? Не насмялся ли онъ надъ нашими бородами и не обезчестилъ ли своимъ обманомъ мирныхъ могилъ нашихъ матушекъ? подумали мы и ршились отыскать этого безчестнаго исполнителя правосудія въ его собственномъ логовищ. Теперь трудно было надуть насъ комплиментами; мы хотли прибгнуть къ суровому языку оскорбленнаго достоинства и познакомить этого негодяя съ ревомъ британскаго льва, приведеннаго въ негодованіе: грозно воздвиглись мы, облеченные гнвомъ и яростью. Бдный консулъ несъ передъ нами фонарь, въ которомъ горла маленькая восковая свчка, а впереди выступали два проводника, вооруженные саблями. Шумя и бряцая оружіемъ, гордо шли мы по улицамъ Яфы, намреваясь сдлать нападеніе на кади въ его собственномъ диван. Сохраняя величавый и негодующій видъ, я былъ однакоже очень радъ, что намъ не привели лошадей: это обстоятельство давало мн случай познакомиться съ восточной жизнью.

Благочестіе не позволяетъ Туркамъ сть днемъ въ продолженіе Рамазана: они спятъ до самаго вечера; но лишь только наступитъ ночь, — фонари зажигаются; кальяны начинаютъ бурчать и дымиться; продавцы кислаго молока и шербета громко выхваляютъ товаръ свой; въ маленькихъ, грязныхъ харчевняхъ трещитъ на сковородахъ масло, и паръ несется изъ горшковъ сквозь окна и двери. Мимо этой-то грязной, нищенской, оборванной, шумной и пестрой сцены проходили мы по улиц Поклона къ жилищу кади. Сквозь узкіе ворота, сведенные аркою, вошли мы въ его канцелярію, миновали маленькую комнату, наполненную запахомъ мускуса, проникли за ршетку, подл которой стоялъ простой народъ, поднялись на возвышеніе, гд возсдалъ самъ кади, окруженный пріятелями, и важно, молча, опустились на диваны. Блюститель правосудія поспшилъ предложить намъ кофе; лицо его выражало большое смущеніе. Черный невольникъ, варившій кофе въ сосдней комнат, приготовилъ для каждаго изъ насъ по чайной ложк этого напитка; писецъ или секретарь кади, высокій Турокъ, съ благородной наружностью, подалъ намъ чашки, — и вотъ, проглотивъ эту маленькую порцію, британскій левъ приступилъ къ выраженію своего негодованія.

«Вс другіе путешественники (сказалъ онъ весьма основательно) достали лошадей и ухали. У Русскихъ есть лошади, у Испанцевъ есть лошади, у Англичанъ есть лошади; но мы, визири въ своей стран, мы, пріхавшіе съ письмами Галиля-паши, подверглись посмянію; надъ нами издваются! Разв письма Галиля-паши грязь, недостойная вашего вниманія? Разв британскіе львы собаки, съ которыми можно обходиться такимъ образомъ?» и т. д. Эта рчь, со всми ея дополненіями, продолжалась не мене четверти часа и кончилась клятвою, что мы съ разсвтомъ дня будемъ писать Галилю-паш и англійскому посланнику, если лошади не будутъ доставлены. Послушали бы вы турецкій хоръ, загудвшій въ отвтъ намъ. Дюжина голосовъ захрипла, завопила съ дивана. Робкій переводчикъ не смлъ переводить этихъ энергическихъ возгласовъ; но не трудно было угадать, что они заключали въ себ мало лестнаго для насъ и для Англіи. Наконецъ, гамъ этотъ заключился клятвою кади, что лошади будутъ доставлены къ тремъ часамъ утра, и что если не исполнитъ онъ своего общанія, тогда можемъ мы жаловаться на него Галилю-паш.

Мы встали и раскланялись съ чрезвычайной важностью. Очень хотлось бы знать мн, показались ли мы дйствительно похожими на львовъ этимъ поклонникамъ Магомета, и особенно желалъ бы я видть въ переводъ на англійскій языкъ спичъ, сказанный въ отвтъ намъ однимъ неврнымъ, въ чалмъ и широкихъ шараварахъ. Онъ и глядлъ, и говорилъ съ такимъ бшенствомъ, что, казалось, готовъ былъ утопить всхъ насъ въ мор, которое шумло подъ окнами, сливая неясный говоръ свой съ громкимъ концертомъ внутри комнаты.

Отсюда пошли мы черезъ базары, биткомъ набитые народомъ. Въ одномъ необитаемомъ, полуразрушенномъ дом играли и пли дти; ихъ собралось сюда нсколько сотенъ; нкоторые, сидя по уголкамъ, курили кальяны; одинъ изъ нихъ напвалъ очень миленькую псенку, другіе играли въ казино, и этихъ задорныхъ игроковъ обступила толпа зрителей, слдившая за ходомъ игры съ самымъ горячимъ участіемъ. На одномъ базаръ наткнулись мы на сказочника. Онъ говорилъ очень быстро и размахивалъ руками; Турки слушали его съ большимъ вниманіемъ. На другомъ рынк, попивая кофе, глядли они съ любопытствомъ на продлки фокусника, который очень озлился на насъ, когда открыли мы, куда онъ прячетъ горошины, и хотли разсказать объ этомъ публик. Все это чрезвычайно интересовало меня. Здсь играютъ въ казино и занимаются фокусами; сказка объ Антар та же самая, которую слышали здсь сорокъ лтъ назадъ тому; но Турокъ и теперь занимаетъ она попрежнему. Неужели восточные народы незнакомы со скукою? Или этому злу не дозволено проникать сюда?

Съ базаровъ отправились мы взглянуть на Мустафу, который слыветъ здсь великимъ человкомъ. Но мы не видали его: онъ убжалъ въ Египетъ. Султанъ потребовалъ съ него шестнадцать тысячь кошельковъ, то-есть 80,000 фунтовъ стерлинговъ. Великій человкъ обратился въ бгство, а падишахъ веллъ конфисковать его домъ, лошадей, муловъ и все движимое имніе. Гаремъ Мустафы опустлъ. Мистеръ Мильнесъ могъ бы написать полдюжину прекрасныхъ поэмъ, еслибъ онъ побывалъ съ нами въ стнахъ этого необитаемаго теперь святилища. Мы переходили изъ залы въ залу, съ террасы на террасу, и никто не спросилъ насъ: зачмъ мы пришли сюда? Дремавшіе на голомъ полу оборвыши едва удостоивали насъ взглядомъ. Мы вошли въ собственный диванъ Мустафы; и здсь, какъ въ дом кади, было возвышеніе, но на немъ не сидло брадатыхъ друзей хозяина въ эту ночь рамазана. Была тутъ маленькая жаровня, но куда же двались невольникъ, кофе и горячіе уголья для трубокъ? Любимыя Мустафою изрченія корана все еще оставались на стнахъ этой комнаты, но только некому было читать ихъ. Мы перешагнули черезъ спящаго Негра и отворили окна, выходившія въ садъ. Тамъ, между деревьевъ, стояли мулы, лошаки, верблюды и лошади; но гд же Мустафа? Не попалъ ли онъ со сковороды султана, на вертлъ Магомета-али? A что лучше: жариться на сковородъ или на вертел? Для полнаго уразумнія всей красоты арабскихъ ночей не мшаетъ совершить это маленькое путешествіе и взглянуть на дйствующія лица и на самое мсто дйствія.

Пройдя подъ темнымъ сводомъ воротъ, мы очутись въ пол, за городомъ, и тутъ открылась передъ нами другая чудная сцена изъ Тысячи Одной Ночи. Небо было усяно миріадами блестящихъ звздъ; даль пряталась въ туман; бойницы и зубчатыя стны города рзко рисовались въ воздухи; кое-гд подымались старыя экзотическія деревья; горбы спящихъ верблюдовъ торчали изъ-за рдкой травы; собаки лаяли; высокіе городскіе ворота были обставлены фонарями; намъ подали кальяны и шербета, и мы удивлялись при мысли, что въ три недли можно перенестись сюда изъ Лондона.

Ночь провели мы въ домъ англійскаго консула. Добрый старикъ отдалъ намъ вс свои тюфяки; мы улеглись на полу, а леди прикорнули вокругъ насъ на диванахъ. Что касается до меня, я надялся видть золотые сны, въ род Альнаскаровыкъ; но, чу! маленькій комаръ загудлъ на своей волторн; вспрыгнула дятельная блоха, съ злобнымъ намреніемъ: попробовать христіанской крови (восточныя блохи кусаются несравненно больне нашихъ), и клопъ… ажъ, проклятый! Неужели назначеніе его заключается въ томъ только, чтобы кусать человка? Одинъ Больверъ, своимъ патетическимъ слогомъ, могъ бы описать приключенія этой несчастной ночи, ознаменованной шумомъ, стономъ, проклятіями и позорнымъ униженіемъ человчества! Я слышалъ пніе птуховъ, крикъ дтей, которыхъ убаюкивали матери, и ржаніе бдныхъ лошаковъ при нужномъ свт; наконецъ услыхалъ я стукъ копытъ и оклики вожатыхъ. Было три часа: лошади дйствительно пріхали. Ослы, мулы, вьючныя сдла и погоньщики — все это перемшалось при лунномъ свт, посреди живописной улицы. Такъ-то провелъ я первую ночь въ Сиріи.

Боле часа времени потребовалось на приведеніе въ порядокъ нашего каравана. Для удобства всадниковъ, надобно было пересдлать лошадей; дамы услись на носилкахъ, впереди и сзади которыхъ были запряжены два черныхъ мула, при каждомъ изъ нихъ находился грумъ, и съ боку шелъ высокій, чрезвычайно добрый на взглядъ, смуглолицый парень, который не давалъ паланкину раскачиваться и предлагалъ свою спину вмсто подножки, когда садились въ экипажъ или намревались изъ него выдти. Эти три молодца, выдержанные постомъ, прошли около сорока миль, въ продолженіе четырнадцати часовъ, по дурной дорог, легко и быстро, не теряя ни на минуту веселаго расположенія духа. Во время пути раза два напились они воды, и только этимъ преступили правило, предписанное закономъ; но отъ хлба и отъ всего, что мы предлагали имъ по съдобной части, они отказались ршительно, и шли такъ бодро, что верблюды могли бы имъ позавидовать. Какой урокъ терпнія для поль-мольскихъ Сарданапаловъ, которымъ рыхлые диваны клуба кажутся все еще недовольно мягкими!

Еслибъ вздумалось мни писать на досуг сонеты, я постарался бы выразить въ четырнадцати строкахъ т чувства, которыя волновали меня, когда сидлъ я на высокомъ турецкомъ сдл, съ плетеною изъ бумажныхъ шнурковъ уздою, парою стремянъ, въ родъ двухъ лопатъ, и съ безчисленными бусами, бляхами и кисточками на сбруи, готовясь на лихомъ скакун въхать въ таинственную сферу сирійской жизни. Каковы должны были казаться мы при лунномъ свт? Ручаюсь, что такую лошадь и такого сдока не часто видите вы въ Лейстершир. Стремена чрезвычайно коротки; грубые ремни ржутъ ноги, и вы сидите на кон, словно на башн, упасть съ которой очень нетрудно. Неопытному здоку не мшаетъ, для безопасности, класть палку или зонтикъ поперегъ осгроконечнаго сдла, чтобъ не пролетть по-крайней-мр черезъ шею лошади. Я нашелъ это средство весьма удобнымъ при спуск съ горъ и рекомендовалъ его добросовстно смиреннымъ пилигримамъ, которыхъ встртилъ въ город.

Мы, мирные люди, не подражали другимъ, боле воинственнымъ путешественникамъ, и не обвсили поясовъ своихъ ятаганами и пистолетами. Происшествіе, разсказанное намъ въ Іерусалим, можетъ служить урокомъ для пилигримовъ, которые любятъ украшаться оружіемъ. Почтенный Гогэнъ Эрмеръ, недавно совершившій путешествіе по Востоку, носилъ на пояс дв пары пистолетовъ такой превосходной отдлки, что одинъ шейхъ изъ окрестностей Іерихона, прельстясь ими, ограбилъ его начисто. Не знаю, разсказалъ ли Эрмеръ эту исторію друзьямъ своимъ, по возврат на родину.

Въ дополненіе къ этому, можно упомянуть о другомъ случа. Знаменитый ирландскій перъ, лордъ Ольджентъ, отличившійся во время службы своей въ Бокингэмширскихъ Драгунахъ, хотлъ заплатить что-то въ род подати іерихонскому шейху, какъ вдругъ явился другой шейхъ и началъ доказывать, что онъ-то и есть настоящій губернаторъ Іерихона. Оба эти близнеца долго спорили объ особ лорда Ольджента, какъ дв женщины о невинномъ ребенк передъ царемъ Соломономъ. Пришлось путешественнику заплатить обоимъ; но такихъ исторій здсь не оберешься.