Чтение онлайн

– Нелепая напраслина! Уважаемая дама, добрая христианка не станет прибегать к таким чудовищным способам, чтобы разоблачить нечестивцев!

– Такая же добрая, как королева. А та ведь племянница папы! Сошлись две горы. Опомнись, Михаль! Это мир полуистины… Я слышала, этот Фигероа обещал награду. Верно, титул графа удерживает тебя? Но в обмен за продажную девку тебя никогда не сделают графом! Зашьют твое тело в мешок и сбросят в реку, тотчас как ты вручишь меня им.

– Как ты можешь говорить, что я способен ставить на весы что-либо против твоей жизни! – вспылил Михаль. – Мне нужно время, чтобы понять все и поверить тебе!

– В таком случае, у тебя его предостаточно, – со слезами отчаяния вскричала Мадлен. – Но ждать я не намерена!

Развернувшись, она сделала движение к двери. Но с неведомой прежде прытью Михаль поймал ее за локоть. Отчаянное негодование окатило послушника, точно кипяток, – он потерял самообладание и с силой сжал руку девушки.

– Куда же ты пойдешь, безумная?

– На пристань, искать подходящее судно. Я не останусь на этой гнилой земле ни дня, ни часа, ни минуты!

– Как, скажи мне, верить тебе?! Ты бредишь наяву, твои уста роняют ложь, твоя голова полна вздора… Ты и меня свела с ума! О, я ведь чувствовал, ты принесешь одни страдания и несчастья! Ты гораздо хуже, чем о тебе идут толки. Ты – ведьма! Ты вместе с душой и разум дьяволу продала!

– Боже!.. Я знала, что когда-нибудь скажешь это…

– Не призывай Господа всуе. Не оскверняй имени его своими устами. Ты только что отрицала его существование! Чудовищное наваждение! Бред! Иллюзия!

– Михалек!..

Молодой человек бросился к кровати и, схватив шелковый кошель сестры, выпотрошил содержимое.

– Ты начиталась бреда этого сумасшедшего, погубившего наш род. По его велению ты вступила в сговор с дьяволом. Ведьма… Сатана!

– Твое мировоззрение – химера. То, что ты всосал с молоком матери, что в тебя вбивали изо дня в день, едва займется рассвет и пока не взойдет луна. Зачем? Чтобы и во сне видеть лживые картины о мнимой праведности и святости. Отец открыл мне истину. А ты – глупец! – с яростным презрением бросила Мадлен. – Он рисковал жизнью, проводив целые месяцы в лепрозориях, дабы отыскать снадобье от проказы. Он задыхался от трупного духа, изучая органы и совершенствуя методы лечения страшных недугов. Что ты дал миру и людям? Ничего! Ты точно пугливый заяц предпочел спрятаться в монастыре, в то время как мы нуждались в защитнике, погибая от страха в собственном доме.

– Замолчи! Замолчи! – Михаль зажмурился, стиснув руками сердце; по лицу покатились слезы. – Неправда! Служение Господу – ремесло не из легких… Но есть ли Господь? Теперь меня терзает лишь этот вопрос… Теперь я не знаю, где тьма, а где свет, что химера и где истина? Ты стерла все границы! За что ты пытаешь мой разум? О Магдалена, ты отравила меня, мой хрупкий крохотный мир – единственное, что я берег, как священный образ, единственное, что держало меня среди живых. Я трясся над ним, стараясь сокрыть от алчущих глаз, сооружал невидимую крепость вокруг, рыл глубокий ров, но одним своим появлением ты разрушила все, оставив меня обнаженным перед Господом… Нет! Перед собственной совестью. Должно быть, именно так себя чувствовали праматерь наша и праотец, вкусивши райский плод. Но, что я говорю? О Господи, теперь и язык мой отказывается служить! Ведь помыслы мои гораздо выше страха перед врагами, а страха перед Господом не затмить зовом отравленного колдуньей сердца… Я – трус!.. Я словно в зеркальном лабиринте, всюду выход, но куда не ступи – холодная плоскость стекла.

Вновь все тона и полутона боли бурным ураганом пронеслись по лицу Михаля, кровь прилила к вискам, словно тысячи ядовитых иголок. Он сжал руками голову и принялся метаться по комнате. Затем бросился на колени и, крестясь, с таким жаром стал читать молитву, что казалось, настал его последний час… Мадлен в ужасе глядела на него; мать часто писала о страхах за больное сердце сына, никогда не скрывала, что давно смирилась с ожиданием дурных новостей из Сецехува. Сейчас Михаль был на гране. Его сердце могло и не выдержать подобного испытания…

Мадлен осторожно приблизилась к нему. От прикосновения теплой ладони к пылающей щеке, тот дернулся в сторону. Но она поймала руку Михаля, прижала ее к губам и опустилась рядом на колени.

– Мир как будто с ума сходит вокруг… – ласково прошептала она. – Что за безумным законам ты подчиняешься, запрещающим любовь – чувство, каковое сам Иисус почитал за высшее? Зачем же ты пытаешься заставить сердце остановить биение, зачем жмуришься от света, подобно дьяволу перед распятием? О, как же много граней у любви! Она бесконечна, как вселенная, но церковь запрещает ее, запрещает то, что есть жизнь. С одной стороны, воспевая ее, с другой – карая, когда счастливые отдаются ее власти. Я знаю, что терзает тебя… И знаю также, сколько отвращения вызывает у тебя чувство, увы, ответное. Я не слепа, Михаль, я не каменное изваяние!

Ты заботлив, как брат, но стараешься казаться холодным. О да, разумеется, тебя поразила история, что приключилась со мной в монастыре, в твоих глазах я грязное создание, лишенное всех добродетелей, что присущи девушкам достойным… Но поверь, я, как никогда высоко ценю возможное счастье вновь обрести все те добродетели, что у меня отняли, и мечтаю сделать это, находясь под твоей опекой. – Мадлен опустила голову, ее щеки пылали от смущения. – Но глядя на тебя, понимаю, что это невозможно. Я никогда не поставлю тебе в вину твой выбор. Так сложно без боли и страданий отринуть веру, и я не хочу, чтобы ты когда-либо испытал те же муки, что пришлось перенести мне отнюдь не по своей воле и прихоти. Я не могу видеть, как ты мечешься меж верой в Господа, верой в святость сиятельных лиц и той, которая не заслуживает и толики любви.

Болезненно скривившись, он сорвался с места.

– Куда ты?.. – в страхе вскричала Мадлен.

– За посланником герцогини! Одному мне не справиться с тобой.

– Неужели ты сделаешь это, бросишь нас обоих в пасть хищников?

– Ничего до сих пор столь горячо я не желал, как спасти твою заблудшую душу! Я хочу верить тебе, а должен поверить посланнику той дамы. Укладывайся спать. Завтра мы отправимся в Париж. Я должен побеседовать с ее светлостью и пролить свет на эти безумные обстоятельства. Быть может, действительно тому виной эти нечестивицы из монастыря, где ты воспитывалась. Быть может, они виновны в этом страшном недуге, что поразил твой разум… Но я клянусь, они заплатят за все, если это так!..

– Михалек!

– Не смей перебивать меня! – его рука коснулась двери. – Я желаю, чтобы ты проявила покорность и послушание. Я имею право требовать от тебя это. Я принял решение, все.

В отчаянии Мадлен бросилась ему в ноги.

– Михалек, ты погубишь меня, и себя заодно… Не делай этого! Отпусти меня. Отпусти и возвращайся в Сецехув. Живи покойно…

Михаль оперся о дверной косяк, чтобы не упасть, и с силой смежил веки.

– Прошу тебя, Михалек, сжалься… – продолжала Мадлен, верно не подозревая, насколько близок Михаль к пропасти, которую с такой страстностью избегал. – Не иди к этому человеку, лучше убей меня!.. – молила она, почти рыдая. – Лучше сам убей, чем это сделают другие. Быть может, так я смогу избежать тех страшных мук, что они уготовили мне, и спасти тебя… О господи! За что ты ввел своих рабов в столь чудовищное заблуждение, почему в угоду тебе брат должен потворствовать гибели сестры?..

Окончательно обессилев, Михаль тоже опустился на колени. Закрыв лицо руками, он долго молчал, но дыхание его было мерным, словно у безнадежно больного, получившего короткую передышку перед последним вздохом.

– О моя Магдалена, – проронил он наконец. – Каким я, должно быть, кажусь тебе бессердечным… Ты полагаешь, я готов нарочно избавиться от тебя, перепоручив герцогине? Я люблю тебя, как никого в этом мире не любил прежде, и Господь тому свидетель. Ты не оставляешь иного шанса, ангел мой… сердце стынет… я не могу поручиться, что через мгновение мой разум не покинет меня! Но что тогда мы будем делать, оба безумные?.. Я готов позабыть, что в наших жилах течет одна и та же кровь, дарованная нам нашими родителями, готов признать, что все законы – чушь перед лицом любви, готов поверить, что Иисус всего лишь сын Иосифа, а мы молимся пустым образам… но этого не объяснить остальным. Люди нас осудят за преступную любовь. Что нас ждет?

– Лишь свет Солнца! Там, куда мы отправимся, ничего подобного бояться нам не придется. Я знаю, я как будто уже была там… и меня неустанно что-то манит туда, что-то, а, может, кто-то, зовет. Я слышу голоса, они принадлежат близким мне, родным. Близким моей душе. Михалек, я уверена, если ты перестанешь внимать эти глупым законам, ты тоже услышишь их. Уедем, Михаль. Нас ничто ведь здесь не держит. Я вижу горечь в твоих глазах. Ты несчастен. Твое место не здесь. Уедем. Позволь мне показать тебе истинную родину наших душ?