Чтение онлайн

Промучившись в стенаниях до самого рассвета он наконец рухнул на постель и проспал до обеда.

А едва продрав глаза, тотчас поспешил к Мадлен, и, как будущий бенедиктинец, обрушил бурю негодования на бедную девушку, осудил в том, что та проявила слабость и, не выдержав всех невзгод, принялась хулить Господа, более того – отвергать его существование.

– Иди в ближайшую церковь и исповедуйся, – гневно бросил Михаль. – Пусть нехристям из Пруйля достанется по заслугам!

– О Михалек!.. – рыдая, взмолилась Мадлен. – Я не смогу!

Она стояла на коленях, простирая руки. Лицо бледно, а распустившиеся локоны в свете пробиравшихся сквозь окно солнечных лучей придавали вид ангела-мученика. И глаза не чернели, как угли… Точно небо после грозы, они стали как прежде, синими.

– Иди! – почти вскричал Михаль, отталкивая, едва удерживаясь от желания утешить ее. – Иди. Или я потащу тебя к исповедальне силой!

Девушке пришлось подчиниться, несмотря на все отвращение, которое она питала к святым отцам; но сказать ужасную правду она, наверное, не решилась. Михаль даже не спросил ее после об этом. Он знал, что Мадлен смолчит, со сжавшимся в тревоге сердцем внезапно осознав власть пустой формальности веры большинства, да и своей собственной, ибо настоял на своем только лишь, чтобы очистить совесть и душу после соприкосновения с пороком… Точнее сказать, он сам не знал, зачем предпринимает все эти тщетные попытки оставаться глухим к ее мольбам, в то время как все существо его разрывалось от безудержной жажды вырвать несчастную из замкнутого круга смятения и мук.

Солнце закатилось за горизонт, и они покинули город, дабы изведать достоинства руэргских дорог. Там, где кончались алые остроконечные крыши лангедокских ферм, начиналось настоящее путешествие.

Лошадь, которую будучи слишком рассеянным Михаль купил на рынке, взамен той, что пала прямо во дворе гостиницы, оказалась плохо подкованной и гораздо старше возраста, что назвал торговец. Поэтому к величайшему его негодованию вместо одной предполагаемой остановки в небольшом городке Пенн, пришлось сделать две: в придорожном трактире самого сердца Керси – он так и назывался «Сердце Керси», и неподалеку от Ла-Реоля. Кляча была вся в пене. После длительного отдыха в Бержераке дело не пошло быстрей, животное едва держалось на ногах. Из-за разлива рек экипаж с трудом пробирался по дорогам Перигора и Ангулема. А он так торопился… Торопился встретиться с нечестивицей-герцогиней, потворствующей разврату, или же услышать освобождающую душу новость, что поведанное Мадлен ложь и странный необъяснимый вымысел.

Но нелегкости путешествия по всей видимости никоим образом не отражались на аппетите и сне молодой барышни Кердей. Во время остановок, едва поглотив все съестное, она в изнеможении падала на кровать и мгновенно засыпала. Свежий воздух и калейдоскоп дней совсем непохожих на тоскливое затворничество монастырской жизни избавили ее от привычки не спать по ночам. И, похоже, это шло девушке на пользу: здоровый румянец и сияющая улыбка, с которой она встречала каждое утро, были наипервейшими признаками, что она ощущала себя счастливой. Разве могла плохая дорога испортить наслаждение свободой, с глубокой жалостью думал Михаль. Он не смог долго держать гнев на несчастную, понемногу остывая, теперь совершенно не походил на того фарисея, каким Мадлен знала его со дня знакомства в кабинете настоятельницы, и каким он предстал перед ней в комнате тулузской гостиницы. Решив, что должен проявить обходительность, теплоту к сестре – ведь нет ее вины в том, что случилось – Михаль наконец растаял. И никогда прежде он не испытывал столь высокой радости, ежедневно выказывая заботу, трепетно справляясь о ее самочувствии, тщательно проверяя качество приготовленных для нее блюд, достаточно ли чисты и хорошо ли выглажены простыни, на каковых она собиралась улечься спать, хорошо ли проветрена спальня. Ни в чем ей не отказывал, каждый раз умиляясь детской радости, с которой она кидалась на шею, благодаря за очередную обновку или возможность задержаться в городе, чтобы посмотреть на выступление бродячих циркачей.

И карман Кердея заметно опустел.

Странствие из городка Сент в Фонтене, а затем в Монтегю крайне отличалось от посещения Тулузы. Теперь гостиницы сменились обветшалыми постоялыми дворами, а затем и вовсе конюшней, которой пришлось довольствоваться, будучи почти у самых ворот Нанта. Бедняжка Мадлен, верно, и не успела нарадоваться мягкости перин и приятному запаху лилий, что источали белоснежные простыни гостиницы в Тулузе. Теперь Михаль не знал, чем он больше недоволен, не имея возможности доставлять радость сестре, балуя ее, словно дитя, или же близостью знакомства с призрачной мадам д’Эсте, которая наконец прояснит вопрос о пруйльских негодяйках.

Да и дорога, ведущая из Монтегю к Нанту, была просто отвратительна, невзирая на то, что Михаль успел сменить старую клячу на более сносную лошадь, за которую отдал все до последнего су. Размытая весенним полноводием и подсушенная солнцем глина легла огромными рытвинами и ухабами, мешая ровной езде. Без моря молодые люди ощущали признаки морской болезни. Их так трясло и подбрасывало, что оба едва превозмогали подступавшую к горлу тошноту. Тщетно девушка пыталась уговорить брата обменять старую польскую карету на мулов: Кердей был неумолим – верхом женщине? Ни за что!

Когда экипаж подъезжал к воротам Нанта, Мадлен забылась сном от усталости.

А очнулась в полном одиночестве, темноте и тишине, была заботливо уложена на подушки и укрыта мягким льняным покрывалом.

Осторожно отодвинув шторку, девушка разглядела вывеску трактира в тусклом свете фонаря и часть пустынной вымощенной брусчаткой набережной. Подуло свежестью: где-то рядом раздавался мерный плеск Луары. Ночи вблизи реки были холодными, и Мадлен почувствовала, что довольно сильно продрогла. И где же Михаль? Куда он исчез?

Стало не по себе, словно время остановилось и вымерло все живое. Она приподнялась на локте, когда неожиданно хлопнула дверь трактира, и где-то рядом раздался голос брата:

– Я должен поразмыслить.

– Нет времени на размышления, мой польский друг, – к голосу Михаля присоединился еще один – тихий и едва различимый; по-видимому, тот, кому он принадлежал, привык говорить шепотом. – Дивлюсь, каких сказок наговорила вам эта девица! А разве мать-настоятельница не объяснила вам, что барышня лишилась рассудка, после того как чудом спаслась от малярии. Знаете, столь страшный недуг не щадит разума…

Михаль был, кажется в смятении, и оттого не ответил, а незнакомец, пользуясь колебанием, продолжал:

– Словам такой красотки трудно не поверить. Но, увы, она больна на голову и склонна сочинять всяческие небылицы.

– Смените тон, мессир Фигероа! – прошипел Михаль. – Какие вы позволяете себе выражения в сторону сестры моей? Она не красотка, и не девица!

– О, простите… барышня Кердей, – поправил себя незнакомец, в его тоне скользнула неприкрытая ирония; он, как оказалось, отлично изъяснялся по-польски, что удивило Мадлен, но предпочитал в некоторых удобных моментах забывать пару-тройку слов, заменяя их испанскими или французскими, делая свою речь для собеседника малопонятной, путанной, неоднозначной, а порой и вовсе принимающей противоположный смысл.

– Так вот барышня Кердей… сестрица ваша, – говорил он, – лишилась рассудка еще в детстве. И герцогиня – моя хозяйка – приехав однажды в монастырь, воспылала жалостью к ребенку и решила взять ее на воспитание в Париж. Никаких суден и испанских монархов нет. Все это она выдумала. Смешно, не правда? У герцогини она нашла бы хороший приют. Страшно подумать, вместо того, чтобы обрести покой рядом со знатной дамой, которая заменила бы ей мать и стала бы хорошей покровительницей, Мадлен попадет в дом умалишенных.

С минуту помолчав, Михаль спросил, голосом полным тревоги:

– Отчего же тогда мы сразу не направились в Париж?

– Оттого, что ее светлость дожидалась вас в своем особняке на набережной в течение нескольких месяцев – она любит встречать весну здесь. Но вы опоздали и теперь придется ехать за ней в П-а-р-и-ж, – проговорил незнакомец по-прежнему шепотом и по слогам, нарочно издеваясь над несчастным поляком.

Вновь собеседники затихли – верно, Михаль погрузился в раздумья, не зная кому верить. Письмо герцогини, которое всегда было при нем, не содержало ничего кроме общих фраз о желании видеть мадемуазель Мадлен среди своих фрейлин. Ах, он ведь потерял голову в тот день, когда напротив, должен был обо всем расспросить настоятельницу, или, по крайней мере, лучше слушать ее, авось бы что-нибудь понял. Разумеется, теперь он не мог быть наверняка уверенным, что посланник говорит правду, правда его, однако, больше походила на таковую в сравнении с откровением Мадлен, увы, и она это понимала. Вполне справедливые сомнения снедали ее бедного брата – в слишком большое количество подробностей был посвящен этот Фигероа.