Чтение онлайн

Когда мне исполнилось одиннадцать, произошло нечто, из-за чего я навеки потеряла сон, и что полностью изменило меня. Ты узнаешь причины моим странным суждениям.

В один из вечеров, после трапезы я почувствовала сильную головную боль и слабость. Через несколько минут сознание меня покинуло. Но не совсем. Я не могла двигать руками и ногами, чувствовала, как внутри все пылает и видела лишь, словно сквозь пелену густого тумана – только чьи-то силуэты, тени. Меня подняли и понесли, затем уложили на холодную гладкую поверхность – это были плиты в храме… Множество зажженных свечей, отдаленный аромат ладана… На полу лежали еще несколько девушек. Пользуясь нашей беспомощностью и отрешенным сознанием, темные тени касались самых потаенных уголков наших тел, осведомляясь ежеминутно: «Еще? Еще?..» и заставляя содрогаться от сладостных и греховных мук…

На следующий день, с торжественными лицами и ласковыми улыбками на устах монахини возвестили нам, что на нас снизошла Божья благодать, что святой дух выбрал нас, дабы преподать особый урок… Все эти прикосновения принадлежали ангелам, каковые желали подготовить нас к ласкам будущих мужей, к зачатию и родам.

Так повторялось несколько раз. Я была готова расстаться с рассудком, едва не поверив в подобный бред, пока меня не осенило, что монахини добавляют в еду небольшую дозу спорыньи, которая в больших количествах может вызвать лихорадку Святого Антония – недуг характерный всеми симптомами, каковые испытывала я и те девушки, что стали моими товарками по несчастью. Я тщательно опросила каждую, что те чувствовали, и не осталось никаких сомнений – нас опаивали обыкновенной спорыньей, чтобы лишить воли и вызвать галлюцинации. Каждый раз, внушая нам, что ангелы спускаются с небес, дабы доставить нам удовольствие, они добились того, что мы стали видеть светящихся небожителей, хотя на самом деле это были сами монашки, которые с утра нам преподавали уроки благочестия, а ночью утоляли свою похоть на наших телах. О Михалек, на какие только тяжкие не пускаются божьи затворники, на что только не идут, чтобы утолить заложенную в них природой жажду продолжения рода. В долгом воздержании они дошли до потери рассудка. Не так ли, Михаль? Не так ли?

Михаль отпрянул. Мадлен прильнула к его плечу и продолжила, обдавая щеку горячим дыханием. В ее голосе звенели едва сдерживаемые слезы.

– Китерия способствовала тому обряду. Избранные девушки в ее глазах и глазах остальных монахинь все равно уже являлись падшими, ибо нам именно эта участь и предназначалась. Отчего же не воспользоваться за неимением любовников мужского пола, девицами рожденными для греха? Воздержание и затворничество способствовало таким ухищрениям, о каковых трудно говорить вслух без содрогания. Причем доминиканки с легкостью оправдывали свое поведение, объясняя, что содрогание плоти, пылающей в огне вожделения, предается очистительной процедуре гораздо более мучительной, чем очищение огнем. И редкий праведник готов к таковым мукам.

Мать-настоятельница не зря затеяла этот балаган, она имела цель разбудить в нас самого древнейшего из демонов, который и толкает на грех. Так из нас легче было бы воспитать блудниц – лишь посеяв зерно любострастия в мозгу каждой, призванной спустя некоторое время отправиться в мир, исполнять роль крючка для какого-нибудь несчастного министра или непокорного феодала.

Михаль слушал молча, с широко раскрытыми от удивления глазами, и слова «это ложь!» застыли на губах.

– Когда правда открылась мне, я решилась на тайную борьбу. Пять дней я ничего не ела, пила воду из фонтана. Но заметив мое странное поведение, аббатиса вызвала меня для беседы. Я не имела намерений таить в себе гнев. Я выложила ей начистоту все свои догадки, но та даже не изменилась в лице. Она позвала одну из монашек, что стояла за дверью, и велела заточить меня в самую темную и сырую келью, где-то в подземелье. Там я подхватила малярию. Год… или более я боролась со смертью и страшной болью, разрывающей голову. Я не могла до конца осознать жива ли я, кто те люди, что окружают меня, существуют ли они на самом деле? Сестра Винсента, которая ухаживала за мной, говорила, что я не прекращала вести беседы с кем-то, обращая слова в воздух, и глаза мои были всегда закрыты. О, как страшно осознавать, когда не ведаешь, что есть истина, а что – ложь, что было на самом деле, а что – вымысел, то ли шутка монахинь, то ли дьявола, что напустил на меня этот недуг. Но с тех самых пор я не могу отделаться от мысли, что живу в полусне, а все вокруг – лишь чудовищный кошмар…

Мадлен на мгновение замолчала, стараясь подавить слезы. Но едва нахлынувшая волна тоски и обиды отошла, она продолжила:

– Когда все же некто свыше сжалился надо мной и даровал выздоровление, я поклялась, что сохраню жизнь, буду хвататься за последнюю надежду, исполню все, что они от меня хотят. Но наступит час, двери этого ада отворятся предо мной, и я покину его с чистой, вновь обретенной душой.

После того, как я смогла подняться на ноги, Китерия призвала к себе вновь. Пользуясь моей слабостью, она приказала дать поручительство в покорности всему, что мне уготовлено. На этот раз я перечить не стала, вспомнив, какую клятву дала самой себе.

С тех самых пор от нас не скрывали намерений на наш злополучный счет, не стали прибегать к наркотику, чтобы заставить участвовать в этих ужасных обрядах. Более того, не ангелы стали преподавать нам уроки любви и даже не монашки. Учителя любви! – так называла их Китерия – были самым жестоким испытанием для совсем еще юных созданий. Причудливые их капризы мы исполняли, точно одалиски, от умения и покорности которых завесило, проживут ли они следующий день или отправятся на верную смерть. Две девушки не выдержали столь сильных мучений. Забитые плетьми, отдали богу души.

Мы никогда не видели лиц этих учителей. Они приходили в масках, но мы знали, что эти «учителя» носили сутаны, и были простыми охотниками до тел наивных воспитанниц. Китерия брала с них небывалую плату и слово молчать обо всем. В то время, когда наши высокородные сестры читали молитвы и возносили очи к небесам, мы точно так же стоя на коленях в «покоях ангелов» исполняли то, что Господь нам воспрещал…

Михаль глядел в глаза сестры, с мольбой взирающие на него, и не верил ушам.

Наконец он не выдержал, вскочил и, распахнув дверцу экипажа, закричал:

– Лука! Пов-ворачивай! Поворачивай наз-зад! – голос его дрожал, слова путались.

– Нет! Нет! – воскликнула девушка, вцепившись в полу его колета и заставляя сесть.

Слуга успел натянуть поводья, и оба рухнули на скамью.

– О Михалек, милый, добрый, нежный Михалек… Я знала, что ты мне поверишь, но откажись от мысли сводить счеты с теми, кто сильнее нас в тысячу крат! Настоятельнице Китерии покровительствует королева, это она запустила сию страшную машину, изготовляющую блудниц, точно гравюры, для своего Эскадрона. Ей стало мало тех девиц, преданных ей телом и душой, с помощью коих она сводит с ума министров и придворных, превращает врагов в преданных друзей, губит невинных, а преступников спасает от кары. Она возжелала, чтобы ее главное оружие никогда не давало осечек. И, как известно сталь, прежде чем стать добрым клинком, проходит через руки кузнеца, так и мы должны были пройти школу мадам Монвилье. Ты не изменишь этого… Тебя схватят и замуруют в одну из стен. Единственно о чем я прошу тебя, не покидай меня… Я знаю, какое поручение дала герцогиня своему посланнику – посадить меня на судно, идущее в Испанию… Более того, чтобы самим не попасться в руки порожденного ими чудища – суда инквизиции, они замыслили сделать такой крюк. Ведь достаточно перемахнуть через Пиренеи, чтобы оказаться на месте, но они предпочли отправить меня морем. И посланником они выбрали тебя лишь за тем, что придать поездке естественный оттенок. Брат, покровитель, забирает сестру из монастыря с тем, чтобы передать ее будущей госпоже. А уж как госпожа распорядится – это монастыря и мать-настоятельницу не касается. И если вдруг кого и обвинят в сутенерстве – это тебя! Но никак не высокородную особу, которой я перепоручена.

Несколько минут Михаль не мог произнести ни слова, затем схватил сестру за локти так, словно желал встряхнуть и привести в чувства. Без отрыва он продолжал гипнотизировать ее глаза, по-прежнему черные как пропасть и расширившиеся от тревоги…

– Если все это правда… – дрожащим от волнения голосом наконец произнес он. – Если все, что ты говоришь, – правда, что же нам теперь делать? – И тотчас ответил сам: – Ехать домой, в Гощу. Ты останешься там. А я вернусь сюда и…

– Нет! Только не домой! – вскричала Мадлен. – Это опасно… Они найдут меня там, и тогда не миновать нам обоим… и нашей матушке смерти. Настоятельница отпускала меня с большим трудом – она подозревает, что я обо всем догадываюсь, и не скрывала того, что желает, чтобы смерть прибрала меня к рукам. Тебе и не представить, сколь глубоко болото, в котором они увязли! Но поделать ничего не могут – если я сгину в пути, герцогиня, верно, потребует другую девушку. Матери настоятельнице придется умертвить всех избранных пансионерок, чтобы уничтожить следы ее тайной деятельности. Моя задача – сыграть перед его величеством безупречную праведность… Возможно, подобно Орлеанской Деве, мне придется доказывать свою непорочность, олицетворяющую воспитанниц монастыря благословенной Марии… Я должна сделать невозможное, чтобы отвести все подозрения от королевы, настоятельницы, от пансиона. В противном случае, инквизиция сравняет его с землей.

– Безумие! Проклятые французы! Нехристе! – вскричал Михаль. – Как же быть? Как же быть?

– Настоятельница снабдила тебя кучей пропусков… Нам стоит добраться до Нанта. А там, на Луаре столько суден!.. Решение найдется на месте.

Михаль откинулся на скамейку и сжал руками виски.

III

. Вера в Господа против веры женщине

К вечеру следующего дня путники достигли ворот Тулузы.

Михаль предоставил городской страже пропускные бумаги, и экипаж беспрепятственно въехал в город. К их услугам была лучшая гостиница, сытный обед и постели столь мягкие, что Мадлен и не поверила сразу в существование эдакого числа перин. С необъяснимой нежностью в сердце он глядел на то, как сестра, смеясь, обнимала подушку и рассказывала, что в монастыре девушки спали на прохудившихся соломенных матрасах, от которых на утро ломило спину.

Но едва родившаяся улыбка на губах Михаля померкла. Он нахмурился и вышел.

Целую ночь молодой послушник не сомкнул глаз. Сомнения и угрызения совести душили его. Верить, или не верить Мадлен? Признать чудовищное откровение правдой – значит признать духовенство лживыми попами, способными на самые гнусные деяния. А ведь он был без пяти минут одним из них, и не мог отречься от той жизни, что выбрал себе доброй волею. Михаль и раньше слышал рассказы о чудовищном разврате, которому предавались монахи, об обмане на какой пускались, чтобы завладеть тщедушной жертвой, безгранично верившей в их праведность. Таких всегда карали, таких всегда наказывали, ибо лживая святость, порок и распутство должны быть наказаны! Но встретившись с этим лоб в лоб…