Чтение онлайн

«Ты принят. Зарплата двойная».

Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка.

Артем притащил меня к папе как добычу, как трофей, как доказательство своей профессиональной пригодности и получил повышение.

А я? Холодное «завтра поговорим», которое означало, что сейчас отец слишком зол, чтобы разговаривать со мной.

Проиграла полностью, безоговорочно, по всем фронтам.

Я хотела избавиться от охранника и получила его же с двойным усердием за двойную зарплату. Теперь он точно никуда не денется.

А еще были фотки, о которых отец пока не знает.

К утру они будут везде: в сторис у всех, кого я знаю, в пабликах с миллионами подписчиков, в каналах, которые собирают сплетни о богатых детках. Комментарии я уже представляла.

«Дочку Ермолова вынесли из клуба на руках».

«Папик прислал горячего надзирателя, а она и рада».

«Смотрите, как он ее держит, там точно что-то есть».

«Небось сама напросилась, а теперь жертва».

Публичный полный необратимый позор.

Я хотела доказать, что не нуждаюсь в охране, что могу сама, что взрослая, самостоятельная, способная принимать решения, а доказала обратное. Что я глупая наивная девчонка, которая думала, что мир безопасен, что с ней ничего не случится, что все это папины страхи и преувеличения.

Оказалось — нет. Реальность была жесткой, страшной и беспощадной.

Мы подъезжали к дому.

Знакомая дорога, знакомые повороты. Коттеджный поселок за высоким забором, охрана на въезде, камеры на каждом столбе. Безопасность, которую я ненавидела. Безопасность, которая спасла бы меня, если бы я осталась здесь.

Ворота нашего дома бесшумно открылись, датчик считал номер машины, система опознала своих, и тяжелые кованые створки разъехались в стороны.

Машина покатила по подъездной дорожке.

Газоны по обе стороны были подстрижены до миллиметра. Клумбы с розами... Мамины розы, которые она посадила, когда я была маленькой, садовник высаживал новые каждую весну. Фонари вдоль дорожки бросали мягкий желтый свет.

Впереди стоял огромный белый дом с колоннами у входа. Все как и было несколько часов назад, когда я, торжествующая и счастливая, с адреналином в крови и смехом на губах, выезжала отсюда. Свободная.

«Спит. Крепко спит», — говорила я Катьке в трубку и смеялась.

Какая же я была дура.

Артем припарковался у крыльца и заглушил двигатель. Я не стала ждать, пока он выйдет, обойдет машину, откроет мне дверь, как джентльмен, охранник или человек, который теперь имеет надо мной какую-то странную необъяснимую власть.

Открыла дверь сама, вышла и пошла к дому, не оглядываясь, не говоря ни слова, не благодаря, хотя должна была, не прощаясь, хотя это было бы вежливо.

Просто шла.

Слышала его шаги за спиной, он вышел из машины, закрыл дверь и пошел следом на расстоянии метров пять, может, больше. Не пытался догнать или заговорить, просто шел тенью. Мой цербер.

Я вошла в дом и пересекла холл. Третий этаж, коридор, пустые ненужные гостевые комнаты…

Моя дверь в конце коридора, с табличкой «Алиса», которую я сама повесила, когда мне было двенадцать: глупая детская табличка с цветочками и бабочками. Я давно хотела ее снять, но все время забывала.

Открыла дверь, вошла и закрыла за собой. Прислонилась к створке спиной. Стояла так секунду, две, десять, не двигалась, не включала свет, просто стояла в темноте своей комнаты и пыталась дышать.

Все болело.

Распухшая горячая губа пульсировала. Я провела по ней языком и почувствовала трещину, корку засохшей крови. Тяжелая ватная голова гудела. А внутри меня была огромная холодная пустота там, где раньше было что-то. Уверенность, может быть, вера в людей, ощущение безопасности. Все это исчезло, оставив после себя только дыру.

И он… Артем.

Я закрыла глаза и снова увидела его. То, как он стоял в дверном проеме той комнаты, как какой-то чертов герой боевика. Черная футболка, сбитые костяшки, чужая кровь.

Его глаза, когда он смотрел на Даниила, были темными, пустыми и страшными. Глаза человека, который готов убить, уже решил и только ждет момента.

А потом он вынес меня на руках.

Просто поднял, как пушинку, и понес, прижимая к груди, к своей мокрой от пота футболке, к твердым мышцам под ней. Я чувствовала его сердцебиение.

И потом у машины…

Его дыхание на моих губах.

Один сантиметр, один чертов сантиметр между нами. Я видела его расширенные темные зрачки, видела, как дернулся мускул на его челюсти, как побелели костяшки пальцев на крыше машины.

Что со мной не так?

Я ненавидела его.

За то, что он был прав с самого начала, с первой минуты, и теперь это знает весь мир. За то, что без него я бы не выбралась из той комнаты. За то, что пришел, когда позвала. За то, что теперь я ему должна. Должна благодарность, признание, что-то тяжелое и неудобное, чему не знаю названия.

И за то, что он не поцеловал меня. Отступил, отпустил, оставил стоять у машины с колотящимся сердцем и губами, которые так и не получили того, чего хотели.

Я проиграла.

Впервые в жизни полностью, публично и по-настоящему.

Мне нужна была ванна, прямо сейчас, немедленно, пока я еще стояла на ногах.

Густая, почти осязаемая темнота заполняла комнату. Я не стала включать свет, потому что не хотела видеть комнату, вещи и свое отражение в зеркале шкафа. Прошла на ощупь, по памяти, споткнулась о подушку на полу, ту самую, которую сбросила утром — сто лет назад, в другой жизни, — и выругалась сквозь зубы.

Дверь ванной поддалась легко.

Яркий свет ударил по глазам. Белый кафель покрывал стены, белая раковина блестела под лампой, белая ванна стояла на изогнутых ножках. Все было стерильным и идеальным, как в дорогом спа или в журнале про интерьеры. Как в жизни, которая должна быть у меня...

Я взглянула в зеркало над раковиной и тут же отвернулась.

То, что смотрело оттуда, не было мной. Это была другая девушка с разбитой губой, с тушью, размазанной черными разводами под глазами, с синяком на скуле. Жертва. Я не хотела быть жертвой и не хотела видеть ее в зеркале.