Чтение онлайн

– Я видела этого человека, — вмешалась Мерин. — В его внешности действительно есть что-то от прародителей игры: узкое продолговатое лицо, кожа смуглая, волосы цвета вороньего крыла, слегка вьющиеся. Но самое впечатляющее — глаза. В первые минуты они кажутся очень выразительными, но затем понимаешь, точнее чувствуешь, что они — только ширма, скрывающая путь к душе и чувствам.

– Я где-то читал об этом, — поддержал ее Наум. — По впечатлениям современников, глаза многих великих мастеров закрыты для откровений и, более того, обращены как бы внутрь себя. Кстати, Мерин, я не большой знаток раритета, но такое впечатление, что ваше кольцо с опалом имеет свою историю.

– Да, вы угадали. Это — фамильная реликвия, передаваемая в семье папы из поколения в поколение. Я даже затрудняюсь сказать, сколько ему лет. По-хорошему, его следовало бы отдать в руки хорошего ювелира, чтобы привести в порядок камень и оправу.

– Разрешите посмотреть эту реликвию.

Кольцо, несомненно, излучало веяние древности: восточная мелодия ажурного рисунка золотой оправы, камень, поддерживаемый семью тонкими ножками-усиками, как будто парящий в воздухе. Опал крупный, бледно-розового цвета, с перламутровым оттенком, но не излучающий теплоту — наоборот, кажется, что за много веков существования среди людей он успел передать им свою энергию и остыть.

«Мерин права: к семейной реликвии нужно приложить талант и душу мастера. Время не пожалело камня, нуждается в реставрации и оправа».

– Каково ваше мнение, Наум, вы почувствовали его притяжение? — то ли в шутку, то ли всерьез спросила Мерин.

– Оно впечатляет, но не берусь оценить его антикварную ценность. Мое восприятие относиться, скорее, к области ощущений: кольцо не греет вас, не доставляет удовольствия, а носите его либо по привычке, либо из чувства долга перед вашими далекими и близкими предками. Кстати, если я не ошибаюсь, опал — священный камень для евреев.

– Скорее всего, это исходит из Талмуда, — вмешался молчавший до сих пор Давид. — В книге «Шмот» описывается изготовление священных одежд, в которые, вместе с рубином, изумрудом и другими камнями, вплетается опал.

Наум слушал и смотрел на Мерин, задумчиво крутившую кольцо на пальце: «Ей очень подходит этот камень — оба совершенно холодные. Что это в ней — традиционная английская чопорность, скрывающая эмоции, бедность чувств, или потухший костер?..»

— Все, что я расскажу сейчас — мой крест, мои кошмары во сне и наяву, в которых снова и снова возвращается моя боль, моя потеря. Летом одна тысяча девятьсот тридцать шестого года Фаина отплыла в Аргентину повидать родителей, и оттуда я получил письмо, что она хочет, по пути в Англию, остановиться на пару недель в Испании — я говорил тебе о ее увлечению живописью. И, как было в том письме, она мечтает посмотреть творения Антонио Гауди, посетить музей Прадо и несколько других мест. В Европе было неспокойно — наступал фашизм, да и в Испании шла политическая борьба за власть, но прогнозировать такое быстрое развитие фатальных событий было невозможно. В середине июля начался мятеж правых сил, поддержанный армией, и началась кровопролитная гражданская война. Связь с Англией практически прекратилась, и, не имея никаких сообщений от Фаины и почувствовав опасность, я решил немедленно ехать туда, и пробираться в Барселону через Францию, Пиренеи и Андорру. Когда же я смог добраться до цели, передо мной предстало печальное зрелище: повсюду виднелись следы недавних боев — неразобранные баррикады, осколки стекла, гильзы. Кругом стреляли, трудно было понять кто и в кого; по улицам неслись грузовики, обшитые листами железа, а рядом гарцевали анархисты в черно-красных рубашках и с охотничьими ружьями. Город был в руках Республиканской армии, но бои шли практически без перерывов, и на местах, где погибли герои, отстоявшие город от фашистских мятежников, лежали алые розы. Что было делать, где искать Фаину? Я метался по городу, расспрашивал людей, искал в больницах и моргах — все без результата. Однажды, казалось, мне повезло: в запыленной, никому не нужной книге приезжих гостиницы «Колумб» нашел запись о том, что Фаина останавливалась здесь за несколько дней до начала мятежа. Но что представлял из себя этот, некогда престижный отель, который в июле обстреливали с наземных орудий и кораблей! Выбитые окна и двери, проломы в стенах, среди пыльных плюшевых пуфов валялись винтовки, и бойцы спали на пышных кроватях, напоминающих катафалки.

Еще какое-то время я ходил по городу, но ничего не смог узнать среди этого хаоса разбитых домов и мостовых, срезанных снарядами верхушек деревьев, ликующих анархистов, уезжающих на фронт с ящиками ручных гранат, гитарами и боевыми подругами. Оставалась еще надежда, что Фаина прячется где-нибудь в окрестных селениях; в поисках взялся помочь один каталонец, имеющий машину. Мы ехали по каменистой рыже — розовой пустыне; стоял нестерпимый зной. Мой водитель называл встречным крестьянам приметы Фаины и спрашивал, можно ли проехать дальше. Одни говорили, что фашисты в соседней деревне, другие уверяли, будто их прогнали за много километров, но о моей жене никто ничего не слышал. Южная ночь упала на мир внезапно; по небу текли зарницы, вдалеке громыхали орудия. Вдруг машина остановилась, поскольку мы уперлись в баррикаду. «Пароль!» Но мы не знали. Мой попутчик вытащил откуда-то из-под сидения два револьвера и один отдал мне. «Стрелять только по моей команде», — прошептал он. Не скажу, что я трус, но ощущение было весьма тревожное. В ночной мгле на скале проявились силуэты нескольких человек с винтовками, направленными в нашу сторону. Нервы мои, я это хорошо запомнил, готовы были сорваться в любую секунду, и палец уже нажимал на курок, когда в темноте кто-то выругался: «… да ведь это наши!» — нас обступили крестьяне. Рассказывали, что караулят уже шестую ночь — им передали о наступлении фашистов. На наш вопрос: «Где фронт?» они только разводили руками — для них фронт был везде. Утром мы продолжили поиски: снова горячая пустыня, посты и баррикады крестьян с охотничьими ружьями и полное отсутствие информации как о Фаине, так и о положении в стране. Во многих пунктах, освобожденных отрядами Республиканской армии, нам рассказывали о зверствах фашистов. Мальчик лет семи-восьми, размазывая рукавом грязь и слезы по лицу, всхлипывая, рассказывал, что его связанного отца бросили под колеса грузовика, проехавшего по телу взад и вперед несколько раз. Сынок, мне до сих пор снится весь этот кошмар: немецкие и итальянские самолеты, бомбящие без разбору жилые дома, дороги, колонны беженцев. В одной деревне я увидел сцену, которую потом приходилось наблюдать много раз: разбитые дом и сарай с мертвой коровой и теленком, детская коляска, выброшенная взрывной волной на дорогу, и женщина, прижимающая к груди ребенка; иногда раненого, а иногда — уже мертвого. В одной деревне, недалеко от Барселоны, нас приютили на ночь, кормили хлебом с молоком. В комнату вошли несколько крестьян с ружьями и сели на пол у стены. Когда мы уже закончили нашу нехитрую трапезу, один из вошедших подсел к столу, облокотил ружье об угол и спросил, умею ли я читать и писать, а затем объяснил: «Три дня назад убили нашего командира, а он был единственным грамотным в отряде. Теперь мы не можем ни прочесть приказы, которые получаем, ни ответить, и не умеем читать карту. Мы ждем нового командира». Все сводилось к тому — не согласился бы я пока помочь им?.. Я был не вправе отказать, потому что эти люди каждый день стояли между жизнью и смертью и делили всех остальных на тех, кто с ними, и тех, кто против. За эти дни в Испании, проведенные в безнадежных поисках жены, я увидел слишком много боли, а она родила во мне комплекс протеста и ненависти. Уже почти не оставалось надежды найти Фаину, дорогого моего человека. Я чувствовал себя в двух измерениях: Англия, мои дети, мой дом, и здесь — враг, причинивший мне столько страданий. И эти люди, для которых не существовало выбора, только свобода или смерть. Отряд был небольшой — тридцать пять человек, но только две винтовки, два револьвера и несколько охотничьих ружей; и это все против танков, самолетов, и пушек фашистов! Смелости крестьянам было не занимать, но тактическим мышлением и организацией здесь и не пахло: никакого понятия о принципах обороны, использования преимущества рельефа местности, рассредоточения и так далее. Да и откуда было им взяться, если еще несколько дней назад они ловко владели лишь топором и сохой? Я тоже был далек от военного искусства, но жизнь и потери быстро учат элементарным вещам. Мне пришлось пережить немало конфликтных моментов, объясняя и уговаривая моих товарищей, но, в конце концов, отряд стал менее уязвим и более опасен для противника. Около двух месяцев мы сражались вместе, и, честное слово, немало врагов полегло, пытаясь сломить нашу оборону и прорваться к Барселоне. Когда же приехал новый командир, мы уже мало походили на прежнее крестьянское ополчение: дисциплина, более хорошее вооружение и даже одна пушка, отбитая у противника. Ехал я обратно, в Барселону, на телеге, запряженной быками; далеко были видны товарищи, провожающие меня еще несколько километров пешком по пыльной дороге. И вновь я мотался по городу, в надежде услышать хоть какое-нибудь упоминание о Фаине, исколесил дороги до Сарагосы и далее. Последняя надежда угасла, когда окольным путем получил ответ из английского посольства, что за помощью она не обращалась. У меня были в Англии сыновья, и я был обязан вернуться к ним живым.

Давид прервал свой рассказ. Судя по выражению его лица и речи, четкой и колоритной, он был в состоянии продолжать свой монолог, но Мерин настояла на принятии лекарств и непродолжительном отдыхе.

— Обратная дорога была опасной, — продолжил Давид позже, — но еще более тяжелой оказалась встреча с детьми. Они уже были достаточно взрослыми, чтобы почувствовать всю трагедию потери матери. Что было потом. Бесконечные серые дни и вечера: работа-дом, дом-работа. Бизнес развивался успешно, дети росли быстро, а душа моя старела еще быстрее. Потом война подошла к нашему дому: немецкие самолеты бомбили города, особенно пострадал Ковентри. Порты и судостроительные заводы по всей стране были разрушены постоянными атаками. Война, естественно, отразилась и на моей работе: нагрузки не было, появились финансовые проблемы, но, что оказалось не менее тяжким, так это состояние моей нервной системы. Дети незаметно выросли — к концу войны Бен уже окончил школу и учился в колледже, а Джозеф занимался в старших классах. Сам понимаешь, сынок, у них были свои интересы, друзья, компании, — все, как и должно быть. И хотя отношения наши складывались дружески, я отдавал себе отчет, что принадлежат они уже не только мне. Беспрерывная череда тусклых дней и ночей закончилась, когда я был приглашен на ужин в семью Мерин. Чаще всего я избегал званных приемов, но в этом случае согласился. Ее отец был моим постоянным клиентом, и мне неоднократно удавалось весьма удачно завершить его дела. Надо отметить, что этот дом был очень гостеприимным: газетная хроника обязательно перечисляла фамилии и титулы известных в стране людей, непринужденную обстановку, и все это — благодаря хозяйке дома. День был будний, и я успел приехать по приглашению непосредственно после работы, ожидая ужин в семейной обстановке. Свою ошибку понял, войдя в гостиную, где был сервирован стол к торжественному ужину, а многочисленные гости, одетые подобающим образом, беседовали в стороне, ожидая приглашения к трапезе. Как обычно, разговор за ужином велся на общие темы: погода, переход власти от консерваторов к лейбористам, биржевые курсы. После ужина, воспользовавшись приглашением в кабинет на кофе и сигары, я, не чувствуя себя достаточно комфортно в незнакомой компании, сел в стороне за журнальным столиком, рассматривая вечернюю прессу. Думаю, что Мерин обратила на меня внимание скорее из вежливости хозяйки к гостю, нежели по какой-то другой причине, но первые же ее слова сделали нашу беседу непринужденной.

– Мистер Вольский, вы самый грустный наш гость. Могу ли я поднять ваше настроение?

– Конечно, только у вас должно быть его на двоих.

– Честно говоря, я чувствую себя бесплатным приложением к нашей блестящей компании; с удовольствием провела бы время где-нибудь в лесу или парке, в тишине. Так что из меня плохой увеселитель.

– Я бы не против поддержать ваши мечты о тишине, но сомневаюсь, что это реально.

– Подождите немного — я схожу на разведку, и, если результаты окажутся положительными, покажу вам наш парк.

Через несколько минут Мерин вернулась.

– Моя консервативная мама, скрепя сердце, дала согласие, но только потому, что ваше имя для нее, и не только для нее, безупречно.

Парк оказался небольшим, аккуратным и ухоженным; вечер — тихим и теплым. Мы гуляли и молчали: у меня не было стимула, чтобы развлекать девушку, а она, вероятно, не нуждалась в общении. Следующая наша с ней встреча произошла случайно, через две-три недели, в одном из ресторанов во время ленча. Мерин сидела за столиком с молодым мужчиной, которого, как мне показалось, я видел в ее доме среди прислуги. Давид, по-видимому, хотел добавить что-то еще, но сдержал себя. Перед уходом девушка подошла к моему столу:

– Почему вы больше не приходите к нам? Не было приглашения или повода? — интонации в голосе Мерин не оставляли сомнений в беззащитности любых моих оправданий. — А вы не ищите повод. Мне понравилось ваше красноречие, особенно — в парке.

Мне подумалось, что в тот вечер было комфортно: спокойная, интеллигентная обстановка, девушка, не пытающаяся кокетничать и навязывать свою беседу. Но — что было, то прошло, и я снова окунулся в свои проблемы. Приблизительно через месяц позвонил отец Мерин и, в связи с возникшим у него юридическим вопросом, попросил срочной встречи. До конца дня все мое время оказалось уже расписано, и я предложил перенести визит на следующее утро, но клиент был настойчив, поскольку решение проблемы не могло ждать до утра.

– Мистер Вольский, не посчитайте за назойливость и примите предложение отужинать у нас дома. Наша деловая беседа не займет много времени.

Памятуя прошлую свою ошибку, пришел на встречу в соответствующей форме. Мерин встретила меня в вестибюле, у входа; мне показалось, что она оказалась там не случайно.

– Здравствуйте, мистер Вольский! ваша реакция на мое приглашение оказалась удивительно быстрой. Сегодня вы выглядите вполне прилично, так что можете предложить мне руку и проводить к столу.