Чтение онлайн

– И все-таки — если что-нибудь придумаете, дайте знать. Но это еще не все. Не исключено, что документ спрятан в вашей лондонской квартире. Не удивляйтесь, мистер Вольский! — Это был ответ Шоу на реакцию Наума. — Вариант вполне реальный.

Нет, реакция Наума была не на предположение комиссара; в первую очередь до него дошел не смысл сказанного, а ощущение усиливающегося давления, напора, оставляющего мало шансов на обдумывание и принятие собственных решений.

– Я не понимаю, комиссар, почему для вас так важен этот документ? Будем считать, что его не было, и миллионером я не стану.

– Вы не правы. В нашем деле не бывает мелочей — истина, набившая оскомину, но неоспоримый факт. В конкретном случае это сводится к нескольким доводам.

Комиссар положил на стол руку открытой ладонью кверху и загнул мизинец.

– Во-первых, новый вариант завещания, по нашему мнению, является главным мотивом преступления. Во-вторых. — Шоу загнул безымянный палец. — Если он будет найден, станет известным имя человека или двух, наиболее пострадавших в результате внесенных изменений. В-третьих. Возможно, что на бумаге остались интересные для нас отпечатки пальцев. Имеется и «в-четвертых»: преступник, зная, что документ в наших руках, может предпринять неосторожные действия и открыть себя. И, наконец, последнее. — Ладонь сжалась в кулак. — Что бы ни болтали некоторые жалкие газетенки, Скотленд-Ярд не любит, когда его пытаются тянуть за нос, тем более на виду у вашей уважаемой страны. Я был достаточно убедителен, мистер Вольский?

– Да, комиссар, вполне.

Мысль Наума работала в одном направлении: почему он так уговаривает, почти обхаживает, если нужно провести обыск в квартире? Не проще ли пойти официальным путем, без всяких реверансов? Нужно обязательно посоветоваться с Беном. Что, собственно, он добивается от меня? Я должен сказать «да», или «нет»? Мое «нет» что-то изменит или только продемонстрирует, что мне есть чего опасаться?

– Вы меня убедили в важности документа, но что зависит от меня? Вы вправе действовать в соответствии с законом.

– Конечно, но это значит бюрократия, время, излишний шум; более разумно, если мы будем действовать как союзники. Опять же, в ваших интересах пригласить наших специалистов для помощи, и я бы действовал именно так: в плюсе имеется перспектива приобрести капитал, а в минусе — останетесь, пока, при своих интересах.

– Комиссар, у вас удивительный дар убеждения! Это метод вашей работы или я, как гражданин СССР, есть исключение?

Шоу засмеялся, откинувшись на спинку кресла.

– Вы сможете убедиться, что мы самая. — Несколько секунд он молчал, подбирая наиболее точное сравнение. — Самая непредсказуемая служба в мире. Так как же мое предложение?

– Жду в удобное для вас время. Что же касается причин — шума, бюрократии и тому подобного, разрешите считать их лишь малоубедительными предлогами.

– Отлично. Самое разумное — сделать это прямо сейчас.

Комиссар вежливо улыбнулся, но выражение его глаз из официально-дружелюбного моментально изменилось на внимательно-настороженное.

«Что произошло, почему такая реакция?» — Наум почувствовал напряжение собеседника. «Возможны два варианта: ссылка на невозможность визита в связи с непредвиденными обстоятельствами или согласие. В первом случае, у комиссара должны возникнуть подозрения, что дело не чисто, и я пытаюсь что-то скрыть. Но что? Завещание? Но это же не поддаётся элементарной логике! Значит, в этом царстве-государстве моя персона заставляет кого-то насторожиться, и визиты в посольство не остались без внимания?! А неожиданный налет на квартиру позволит обнаружить компроматы?! И как элегантно оформлено: мистер Наум Вольский посетил Скотленд-Ярд с нижайшей просьбой найти завещание! Именно к этой уважаемой организации, не имеющей никакого отношения к политико-шпионским играм! Интересно, кто есть тот молчаливый субъект за моей спиной?»

– Конечно, комиссар. Если вы считаете, что так важна оперативность, мы можем выехать немедленно.

Судя по выражению лица Сэма Шоу, готовность сотрудничать не особенно разрядила обстановку.

– Отлично, мистер Вольский, мы сможем выехать через несколько минут. Пока же я хочу выполнить приятную для нас обоих процедуру.

Он встал, подошел к сейфу, вынул пакет и положил его на стол перед Наумом.

– Это — уникальный экземпляр, я вам завидую. Хотел более детально полюбоваться на него, да так и не нашел времени. Наслышан, что вы любитель шахмат, так что теперь сможете скоротать свой досуг в Англии. Кстати, как вы его проводите? Ваш юный кузен очень образно объяснил, что вы — частый посетитель советского посольства.

«А вот это уже более чем намек. Констатация факта или вопрос?.. В любом случае, есть шанс использовать момент для подогрева любопытства к моим визитам. Но, только не переиграть!»

– Разве не право гражданина любой страны на помощь своего государства?

– И какую помощь вы от них ждете?..

– Прежде всего, я бы хотел оказаться у себя дома, в Москве. Кроме того, к нашему обоюдному интересу, я смог найти приложение своим знаниям.

Показалось Науму или нет, что комиссар метнул быстрый взгляд ему за спину, в сторону молчаливого свидетеля их разговора?

– В таком случае вам будет легче перенести вынужденную задержку. Но простите меня за праздное любопытство, какое отношение имеет ваша специальность, если не ошибаюсь — радиоэлектроника, к будням дипломатических работников?

– Консультации по некоторым проектам.

«Надеюсь, посыл принят», — подумал Наум и вдруг осязаемо почувствовал появление в кабинете, у себя за спиной, Ивана Сергеевича, строго посмотревшего через окуляры на всех присутствующих и прошептавшего ему на ухо: «Вы уже вышли на контакт с мистером Форби?» Ощущение было настолько реальным, что он поймал себя на желании обернуться на голос.

Прошло не менее получаса после отъезда «гостей», но только сейчас Наум почувствовал некоторое расслабление, хотя перед глазами продолжали двигаться их молчаливые фигуры. Надо признать, работали они весьма интеллигентно — тихо, спокойно, сохраняя порядок в квартире; движения ровные, точно отмеренные, доведенные до автоматизма. Этим они напомнили Науму их старого семейного мужского портного Макара, перешивающего и перелицовывающего старые костюмы в послевоенные годы. Его морщинистые кисти рук мягко скользили по телу вместе с видавшим виды матерчатым метром, на секунду замирали, зафиксировав нужный размер, и снова «плыли» от шеи к бедрам и вниз, по худым мальчишеским ногам. У него, старого человека с пышными седыми усами, была профессиональная память: сделав 5–8 замеров, он только тогда огрызком карандаша записывал их на маленьком кусочке бумаги из ученической тетради. В заключение, сдвинув очки на кончик носа и глядя поверх их, он просил Наума пройтись по комнате, чтобы проверить, на какую сторону носит юноша свое «мужское достоинство». На неизменную улыбку мамы, Макар с достоинством отвечал:

– А как же? Он почти мужчина, и должен быть припуск в этом месте!

Ранние сумерки вместе с дождем стучались в окно, заполняя постепенно всю комнату; не было желания двигаться, хотя желудок, пустой с самого утра, весьма активно напоминал о себе. Мысль о том, что надоела вся эта сухомятка из холодильника, прервалась телефонным звонком, и на его обычное «вас слушают» — пропел мягкий женский голос:

– Вы там еще живы?

– Сейчас я должен сообразить — да или нет. Скорее всего, ответ положительный, поскольку очень хочется есть, а вы?

– Из чисто гуманных соображений готова составить компанию, ибо долг советского человека протянуть руку помощи затерявшемуся на чужбине земляку.

В уютном небольшом кафе посетителей было мало, и нашелся столик недалеко от камина. На крохотном возвышении, которое с натяжкой можно было назвать сценой, хватало места лишь для пианино и стула. Молодой длинноволосый тапёр наигрывал попурри из песен «Битлз»; негромкие пассажи давали возможность либо вслушиваться в любимые мелодии, либо беседовать, не напрягая голосовые связки. Зал утопал в полумраке; из низко свисающего над столиком абажура падал конус мягкого темно-красного света, создающего вместе с бликами и теплом камина ощущение защищенности и покоя.