Чтение онлайн

Полутона появились позже, с возрастом, испортив это яркое, бескомпромиссное восприятие действительности. «Вот, например, я», — пытался сосредоточиться Наум, сидя у журнального столика, на котором лежали шахматная доска с разложенными фигурами. «Почему мне мало их изящества? Почему мое внимание обращается на то, что является лишь рамкой к великолепной картине? Что за наваждение эта шахматная доска?»

Наум сдвинул фигуры с доски и взял ее в руки. «Ну что меня может раздражать в ней? Нестандартное соотношение размеров клеточного поля и ее высоты? Обилие металлических украшений, придающих тяжеловесность, не гармонирующую с легкостью и изяществом фигур? Может быть акустика?» Он взял черную ладью, прикинул ее на вес и поставил на доску несколько тверже, чем обычно делал во время игры: звук жесткий, слегка дребезжащий, стандартный для любительской продукции, но не соответствующий высокому классу этого изделия. «Ну и что? Это — не причина для раздражения».

Трель телефонного звонка слилась с настойчивым трезвоном в дверь. На пороге стоял Бен с выражением лица, не предвещающем ничего хорошего. Телефон замолк на пару секунд и тревожно залился с новой силой. Наум метнулся в комнату и услышал взволнованный голос Пэм:

– Где Бен? Что там случилось?

– Он здесь, и у нас все в порядке. Почему ты так нервничаешь?

– Вдруг сорвался с работы и уехал неизвестно куда, ничего не сказав. А тут еще сильный приступ у Мерин, да такой, что пришлось вызвать карету скорой помощи.

Из отдельных реплик Бена следовал четкий анамнез: нервы у всех доведены до предела, и каждая мелочь вызывает неадекватную реакцию.

Внешне он выглядел весьма респектабельно: бледное, осунувшееся, слегка небритое лицо, стрижка короче, чем обычно, элегантный темно-серый костюм. Но внутреннее состояние отражали глаза — ранее живые, моментально реагирующие на собеседника, теперь говорили лишь о вежливой внимательности их хозяина.

Телефонный разговор закончен, но еще несколько секунд Бен находился во власти пережитых эмоций, затем сел в кресло напротив Наума, возле журнального столика, на котором были разбросаны шахматные фигурки.

– Слышал, что комиссар Шоу передал их тебе. Нравятся?

– Неоднозначно: и восхищают, и раздражают. А как они тебе, особенно доска?

– Я не большой их поклонник. Отец как-то пытался подробнее рассказать мне о шахматах, но не получилось. Теперь я чувствую, что многое ушло вместе с ним; сейчас бы я спрашивал и слушал, а не бежал исполнять сиюминутные проблемы. Извини, Наум, у меня очень мало времени, а нам надо серьезно поговорить. Хочу сказать тебе по-родственному, что ведешь ты себя, по меньшей мере, неосмотрительно, не поддерживая постоянную связь со мной.

– У тебя хватает других забот. А кроме того, ничего особенного не произошло.

– Зря ты так все упрощаешь. Даже для англичанина весьма важно постоянное сопровождение адвоката, а ты иностранец, да еще из Советского Союза, а для многих наших специалистов из охранных органов, к сожалению, понятия коммунист и преступник — синонимы. Расскажи подробнее, что случилось за эти дни.

Все, о чем рассказал Наум, за исключением, конечно, встреч с Иваном Сергеевичем, Бен выслушал внимательно, не перебивая.

– Коротко, слишком коротко, — резюмировал он. — Ты все сказал?

— Какие-то мелочи, возможно, упустил.

– Боюсь, что это не мелочи. Сейчас объясню. Все, чем у тебя интересовался комиссар, можно рассматривать как необходимые следственные действия; даже этот «фокус» с обыском в квартире. Юридически здесь есть к чему придраться, но разговор сейчас не об этом. Скажи, пожалуйста, ты несколько раз посещал Советское посольство, и о чем там шла речь?..

Наум не был готов к такому повороту беседы и не нашел ничего лучшего, как по-детски спросить:

– А откуда ты знаешь?

– Об этом знает почти весь Лондон. — Впервые за время беседы Бен улыбнулся. — По-крайней мере, Скотленд-Ярд и Роберт. Ты не ответил на мой вопрос.

«Ну что же, по некоторым признакам — каша вариться, — удовлетворенно констатировал Наум. — Вопрос теперь в том, что для равномерного огня под кастрюлей требуется подбрасывание дров в нужной пропорции, ибо, в случае чрезмерной экономии, костер может погаснуть, а, если переусердствовать, — перегорит каша.»

– Они интересовались подробностями случившегося, моими проблемами в Англии и просили помочь в кое-каких вопросах по моей специальности. А почему это так важно или необычно?

– Я уже прозрачно намекнул тебе, но готов повторить еще раз. Со времен нашего несравненного Уинстона Леонардо Спенсера Черчилля «любовь» между твоей и моей странами ожидает желать лучшего; отношения могут быть чуть теплее или холоднее, но взаимное недоверие и подозрительность присутствуют постоянно. Если же провести черту от общегосударственной политики к нашему делу, то устами уважаемого Сэма Шоу выражена следующая мысль: гражданин Советского Союза, личность неординарная, оказывается замешанным в уголовном деле. Срок его визы исчерпан, но разрешение на выезд из страны не дается. Что в этом случае должно делать посольство любого цивилизованного государства? Правильно, проявить озабоченность, внимание, посылать протестующие письма на дипломатическом языке и так далее. Что же предпринимают твои соотечественники? Отделываются одним мало значащим телефонным звонком! Почему? Ведь это абсолютно выигрышная карта — чуткость и внимательность к своим согражданам в противовес к черствости и беззаконию в мире капитализма! Какой увесистый камень в чужой огород! Конечно, из моей речи можно опустить несколько красивых слов, но суть остаётся неизменной. Я ясно изложил свои мысли? Отлично, далее думай сам.

– Думать здесь нечего. Я очень благодарен всей вашей семье за истинно родственную встречу, но сомнительно, что кто- нибудь из нас забудет связь смерти Давида с моим приездом. Что же касательно действий советского посольства и моих отношений с ним, то прошу тебя, а если хочешь, настаиваю — ни в коем случае не вмешивайся в это дело. Область международных отношений не для тебя, да и не для меня. Теперь же мне больше всего хотелось бы оказаться дома, в Москве. Если я вне подозрений, почему не могу получить добро на выезд?

– Комиссар имеет на это право — окончательная версия пока не сложилась. Как только станет возможным, ты будешь свободен. Не в его интересах тормозить этот процесс.

«Хотел бы я знать, что включает в себя понятие «станет возможным», — подумал Наум, когда дверь за его кузеном закрылась.

Усевшись в удобное кресло, он закрыл глаза и попытался отогнать от себя тревожные мысли, но это удалось только на очень короткое время. Самым мучительным воспоминанием была, конечно, смерть Давида; человека, в легендах о котором прошли его детство и юность, и под обаяние которого он успел попасть за эти дни.

Можно придумать оправдание, и не одно, что нет его, Наума, вины в этой трагедии: ни словом, ни намеком не подтолкнул он Давида к изменению завещания. Более того, даже мысли не возникало об этом, поскольку ни он, ни его отец не имели отношения к бизнесу Семьи.

Тем не менее, трагедия свершилась именно по этой причине, независимо от того, кто стал прямым, а кто — косвенным виновником. Что могло подвигнуть Давида на такой поступок? Его, умницу и дальновидного человека, прекрасно понимающего возможные реакции со стороны большинства членов семьи. Только вряд ли он предполагал фатальный исход мистера Моррисона, которого и сам пережить не смог.