Чтение онлайн

Старшие Гарваны за многие годы успели позабыть его роскошь: стены были украшены цветными барельефами, колонны оплетали узоры с речными мотивами, и стилизованные стебли напоминали ростки папируса. Барельефы изображали подвиги Дулаана, героя многих легенд усгибан, известного с незапамятных времен. Ни следа культуры, принесенный Гарванами - айдутская знать, еще остававшаяся в Гафастане, тоже приложила руку к оформлению дворца.

Гарваны не попирали обычаев гостеприимства. На деньги городской знати в Длинном Дворце был устроен пир, и на нем присутствовала вся правящая Четверка. Если бы шах прибыл в любой другой город Триады, то во дворце остался бы только правящий Гарван. В Гафастане же Эмхир и Сванлауг правили совместно, Гицур негласно признан был главным из Четверки, а Фьёрлейв не ушла, оттого, что не очень любила Гафастан. Она все время переговаривалась с вазиром шаха, и он был явно заинтересован ее речами.

К удовольствию правящей Четверки, все еще слабый и нездоровый Орив ин-Наар, уставший после дороги, не смог долго пировать. Его клонило в сон, и, чтобы своим невниманием не нарушать приличий, шах покинул зал так рано, как только смог, удалившись в отведенные ему покои. Без шаха пир не имел смысла. Шахская знать, захмелевшая от сладких эрмегернских вин, медлила, и даже не заметила, как Длинный Дворец покинула правящая Четверка.

Эмхир и Сванлауг отправились в Этксе, Гицур, поразмыслив, сказал, что хочет прогуляться по городу, а Фьёрлейв, заявив, что пойдет к реке, вернулась в Длинный дворец. Охранники шаха мешались с местными Гарванами, следившими за порядком, но мимо них Фьёрлейв прошла незамеченной. У дверей ее ждал шахский вазир, и вместе с ним нойрин отправилась в его покои. Она знала его давно: они встретились еще в Западном Царстве, когда Фьёрлейв приезжала туда с посольством от Триады. В то время вазир был еще не знатным, никому не известным семнадцатилетним юнцом, но уже тогда он был очень хорош собой, и Фьёрлейв не смогла не обратить на него внимания. Ничего, кроме влечения плоти, она к нему не испытывала, что думал сам вазир - ее не интересовало. Минувшие годы (а прошло больше пятнадцати лет) еще не успели вытравить из вазира красоту, а для нойрин лишь это имело значение.

В покоях вазира не горели огни: только лунный свет белесыми полосами ложился на пол и на стены, выхватывая спокойный узор из клонившихся тростников и ярко раскрашенных щурок, да низкий столик, на котором стояло несколько позолоченных блюд и такой же кувшин.

Чтобы не потревожить шумом и стонами шаха, спавшего в соседних покоях, приходилось делать все тихо. Из одежд Фьёрлейв выскользнул нож и упал на пол.

– Все время при оружии?
– усмехнулся вазир шепотом, не выпуская Фьёрлейв из объятий.

– Надеюсь, оно нам не понадобится, - хищно улыбнулась нойрин.

Она понимала, что ей надо уйти прежде чем рассветет, поскольку если шах каким-то образом узнает о том, что его вазир провел ночь с правящей нойрин, к тому же в соседних покоях, авторитет Фьёрлейв и всей Четверки будет подорван. Если даже о том не станет известно за пределами Длинного дворца, едва ли шах сможет серьезно относиться к Фьёрлейв и едва ли оставит вазира в числе своих приближенных.

Проснулась Фьёрлейв от пойманной мысли, хищной, острой, как узорный гафастанский клинок. Это была чужая мысль, но некто думал так ясно, так отчетливо, столь сильно исполнившись этой мысли, что она была громче всякого ночного шороха. Нойрин открыла глаза: вазир крепко спал. Медленно, осторожно и неслышно Фьёрлейв приподнялась на локте и оглядела комнату: неподвижно лежали полосы лунного света, так же надежно храня темноту, что оставалась между ними. Но она ясно слышала едва заметный шорох одежд и тихие, осторожные шаги. У самых дверей, что вели в покои шаха, в полосе света показалась темная фигура. Недолго думая, Фьёрлейв нащупала оброненный нож, беззвучно вытащила его из ножен и, отточенным за годы движением метнула в замешкавшегося у дверей человека.

Мгновение стояла тишина, и Фьёрлейв даже показалось, что она промахнулась. Но тут же до ее ушей донесся характерный хрип, и темная фигура тяжело повалилась на пол, зацепив низкий столик, откуда с медным звоном попадали блюда.

Напуганный шумом вазир вскочил, стараясь понять, что произошло. Фьёрлейв, ни слова ему не говоря, заклинанием зажгла несколько масляных ламп, и, как была, шагнула к сраженному чужаку. По темно-синим одеждам она поняла: Гарван. Плечо и край тагельмуста пропитались кровью, последние хрипы, как и судороги предсмертной агонии, постепенно затихали. Фьёрлейв подождала, пока Вафат заберет последние капли жизни у неизвестного Гарвана, и только тогда наклонилась к нему и сдернула край тагельмуста.

– Кадор?
– удивленно воскликнула нойрин, увидев лицо Гарвана.

Вазир безумными глазами посмотрел на Фьёрлейв, затем перевел взгляд на убитого.

– Ты его знаешь?
– выговорил вазир.

– Знаю, - бросила Фьёрлейв, сдвинув брови.

Двери шахских покоев распахнулись, оттуда выбежали несколько перепуганных девушек, а за ними на пороге показался и сам Орив ин-Наар ах-Дуу. Одной из девушек при виде убитого Гарвана стало дурно, другая побежала к дверям звать стражу. Фьёрлейв хотела ее остановить, но та уже скрылась в соседних покоях, откуда слышались только ее взволнованные крики.

– Конец нам с тобой, - произнес вазир, глядя на Фьёрлейв.

Она пожала плечами.

Шах все это время стоял на пороге, закутанный в пестрый шелковый халат, и внимательно наблюдал.

– Нойрин, - произнес он, - оденься.

Фьёрлейв криво усмехнулась и пошла искать свою одежду.

– Ты тоже, - кивнул шах вазиру.

Тем временем в комнату прибежали стражники, за ними следовали и Гарваны. Никто поначалу не задавал вопросов, но все же убитый Гарван не казался чем-то обыкновенным. Было ясно, что он, направляясь в покои шаха, не мог иметь иного замысла, кроме убийства Орива ин-Наара.

– Кто этот Гарван?
– произнес шах, обращаясь ко всем, кто был в покоях.

Никто не ответил. Шахская стража молчала, а Гарваны качали головами, хмуро поглядывая из-под нависших тюрбанов.

– Как же?
– подал голос вазир.
– Это же... Ка...

Он вопросительно посмотрел на Фьёрлейв, поскольку сам произнесенное ею имя вспомнить не мог.

– Кадор, - скривившись, ответила нойрин.

– Ты его заешь?
– спросил шах.

– Да, - злобно, одними губами произнесла Фьёрлейв. У нее не было возможности надеть тагельмуст, потому лицо ее оставалось открытым.

Орив ин-Наар покачал головой.

– Выйдите отсюда все, - сказал он.
– Но вы двое останьтесь. Нам есть о чем поговорить.

Фьёрлейв понимала, что Орив ин-Наар пока не знал, что перед ним нойрин из Четверки, хотя рано или поздно правда все равно откроется.

Говорить с шахом нойрин не желала, но и уйти от разговора не могла. Шах задавал предсказуемые вопросы, на которые вазир отвечал с покорностью обреченного человека, а Фьёрлейв - с явной неохотой. Она признала, что это ее нож убил Гарвана и что все это время она находилась в покоях вместе с вазиром. Большего от нее шах не добился.

– Пока рано судить, - произнес шах, устало глядя на вазира и нойрин, - но другим я могу сказать, что Гарвана убил мой вазир, а ты, нойрин, пришла в числе Гарванов, что вместе со стражей бросились сюда, когда узнали о случившемся.

– Как?
– возмутилась Фьёрлейв.
– Мою заслугу - ему?
– она кивнула на вазира.
– Нет уж. Все было так, как было, просто не обязательно всем об этом рассказывать.

Шах тяжело вздохнул.

– Пусть будет по-твоему.

Он поднялся и вышел. Его слуги отвели вазира и нойрин в соседние покои, где им, по словам стражи, надо было ждать шаха и правителей Триады.

Вазир сидел на тахте, спрятав лицо в ладонях. Фьёрлейв, казалось бы, ничто не тревожило: она успела надеть тагельмуст, и, опустив его край под подбородок, ела виноград.

– Что теперь будет?
– не скрывая отчаянья, произнес вазир.

Фьёрлейв пожала плечами, чуть зацепив вазира.

– Меня наверняка казнят теперь...

Он повернул голову к Фьёрлейв: она смотрела ему в лицо холодным неподвижным взглядом, будто оценивая, стоит помогать любовнику или нет. Ей всегда казалось, что человеческая смерть немногим отлична от утраты чего бы то ни было: люди любят и своих собратьев, и вещи только за какие-то качества, и за качества же могут и ненавидеть. Никто не сочувствует всякому умершему просто потому, что тот жил и умер: для чувства нужно куда больше, и зачастую потерять дорогое украшение, прекрасный клинок или хорошего аргамака - куда печальнее, чем узнать о гибели сотни человек, которых он не знал... или не любил, или к которым был равнодушен. Вазира Фьёрлейв любила за красоту. Но вазир был смертен, и потому за него она особенно не волновалась, зная, что даже если он останется в живых, и уедет обратно в Западное Царство, встретятся они нескоро, а красота смертного преходяща. Зачем тратить силы на того, кто будет неинтересен уже лет через пять? В Афлетане все равно оставался Сигдан, и Фьёрлейв знала, что его красота никогда не померкнет. Бороться за вазира не имело смысла...