Чтение онлайн

Усмешка тронула губы Эмхира.

– Нет, - выдохнул он, - всякий Гарван, умерший в пустыне, становится темным инээдом...

Крина с тревогой посмотрела на Гарвана, который устало закрыл глаза.

Аривад вздохнул.

– Ну ладно. Я тебе еще помогу. Думаю, с рассветом сил прибавится.

На утро Эмхиру действительно стало легче. Крина иногда давала ему испить воды, принесенный из скал Нэхира; темное пятно вокруг шрама постепенно уменьшалось, и боль перестала тревожить Гарвана. Но Дар не торопился к нему возвращаться. Маг без Дара много терял, ведь его физическая сила зависела во многом именно от него. Он же делал тело Мага неподвластным времени. Хорошо было то, Дар не уходил безвозвратно.

Погруженный в водоворот мыслей, Эмхир сидел возле шатра на ковре. Состояние, подобное трансу, позволяло ему собрать частицы энергии, которой было много в Пустыне, но хаос, царивший в уме, не шел Гарвану на пользу. Разные образы мелькали перед внутренним взором, и в этом беспорядке Эмхир силился найти ответы на вопросы.

Так он коротал дни: вставал нойр обычно за несколько часов до рассвета, чтобы собрать Силу, которая овевала Пустыню в утренние часы; до жарких часов он сидел перед шатром, потом куда-нибудь уходил, чтоб вернуться на исходе дня и принять Силу наступающей ночи. Дар медленно возвращался, в трансе приходили странные видения: вместо песков Эмхир видел в знакомых местах цветущие сады, древние храмы и города, словно бы какой-то иной мир, отличный от истинного лица Пустыни, отличный от мира настоящего, представал перед его внутренним взором.

Крина почти не говорила с Эмхиром: что-то в нем ее пугало. Она боялась взгляда его мертвенно-голубых глаз, и весь облик Старшего Гарвана вызывал в ее памяти лишь образы темных инээдов, которых ей случалось видеть в Пустыне.

Однажды, когда Крина набирала воду из ручья, к ней подошел Эмхир.

– Зря ты не вернулась в город, - сказал он.

Крина подняла на него вопросительный взгляд.

– Мьядвейг берет в ученицы Ворожей. Ныне в Гафастане не так много Магов. Хотя вам в пустыне, конечно, вольнее дышится.

Эмхир смотрел на Крину очень внимательно. Она вытащила кувшин на сухой песок, поднялась и, стараясь не встречаться взглядом с нойром, сказала:

– Пустыня дала нам силу, сняла пелену с наших глаз. Мы ей всем обязаны. Мы многое видим, многое знаем.

– Если так, возможно, ты знаешь что-то об утонувших женах?

– Да, - задумчиво отозвалась Крина.
– Это были жены Царей, они вывели их на противный Матерям путь. За это Тид изгнала Царей, наказала их жрецов, а затем обрушила на эти земли дождь из песка, в котором утонули и нерадивые жены. Под крылом Великой Дщери они стали ган-гачиг. Теперь они ищут тех, кому принадлежали раньше, чтобы, продолжив род в смертном облике, позволить воплотиться душам своих утонувших сестер. Тогда айдуты восторжествуют: если ган-гачиг найдет того, кого искала, вернутся Цари и снова будут править в этих краях.

Она вздохнула.

– Знай, о Гарван, это не принесет никому блага. Прощение Матерей будет взято назад, и если Пустыня сейчас живет, то с возвращением Царей гнев еще более страшный, чем прежний, обрушится на эти края, и никто не выживет.

Эмхир молча слушал речи Крины и чувствовал себя как никогда чужим. Когда Ворожея замолчала и, подхватив кувшин, направилась к шатрам, нойр опустил голову. Духи Пустыни, Цари и Девять Матерей словно бы вели свою игру, недоступную смертным.

«Кто говорил устами жрицы? Чьи слова передали ей? Кто притворился одной из Милостивых единственно для того, чтобы я оказался здесь?» - думал Эмхир.

Никто не мог дать ответа.

Когда большая часть Дара вернулась к Эмхиру, Аривад показал Гарвану дорогу к ближайшему алтарю старых богов, где потоки силы били из-под земли высоким столбом, теряясь где-то высоко в небе. Аривад обычно, чтобы поговорить с духами либо садился посередине святилища, либо закапывался в песок и лежал так часами. Никакого ритуала не было: древние боги давно ушли, уступив место Девяти Матерям.

С того дня Эмхир большую часть времени проводил там, но при алтарях не было прежнего спокойствия: непрестанно сновали духи Пустыни, иногда их можно было увидеть, иногда они оставались незримыми и присутствие их можно было только почувствовать.

Какой-то древний призрак говорил Гарвану:

– Я узнал тебя, узнал! И твои инээды не новые гости в этих краях. Многое помнит Пустыня, да не все!

Другой дух, шелестя богатыми одеждами и позвякивая бубенцами, прицепленными к длинным рукавам, спрашивал:

– Ну что, Ворон, сладка ли тебе была слеза Пустыни?

Эмхир не заговаривал с духами. Чувствуя себя ослабевшим и запутавшимся, он только слушал их многоцветный шепот.

***

Казалось бы, в Скарпхедине ничего не изменилось, и он оставался прежним преданным Вороном. Он быстро отошел от пребывания в Обители Мрок, хотя и не мог оставить мысли о Провидице. Не было среди его друзей человека, кому бы он поведал все. Его учитель - Орм, за все время не сказал ему ничего о том, что случилось. Его словно бы ничто не волновало, и он продолжал жить, как жил и прежде, следуя за солнцем.

Эмхира в Гафастане не было, и, несмотря на то, что Провидица сказала, что он жив, никто по-прежнему не знал, где он находится. Иногда Скарпхедина обуревали сомнения: для взора Мрок живым мог казаться и умерший, но еще не поднявшийся в более высокие миры. С каждым днем угасала надежда найти Эмхира, и Скарпхедину казалось, что ничего хорошего Гафастан теперь не ждет. Наверняка бы Фьёрлейв стала требовать, чтобы вместе со Сванлауг правил кто-то новый; не исключено было, что Фьёрлейв попросила бы нойрин отойти от дел и попыталась бы поставить над городом своих людей.

Так он думал, сидя на выступе фундамента дома рядом с садами Этксе. Высокая стена отбрасывала синеватую тень, еще не успевшую отползти прочь под безжалостными лучами солнца. Пахло пылью, и временами сухой ветер приносил чуть слышный аромат цветов.

Тяжелые мысли лежали на душе у Скарпхедина: образ Провидицы не оставлял его, призраки подземелий Храма Мрок обступали его, как только садилось солнце.

«Кому мы служим?» - спросил себя Скарпхедин. Прежде он не задумывался: ему казалось, что он, как и всякий Гарван, служит всем Девяти Матерям сразу. Теперь же он склонялся больше к тому, что им покровительствует Вурушма или сама Вафат. Он вытащил из ножен кинжал со скупо украшенной рукоятью; лезвие ловило серебристые блики. Скарпхедин невольно вспомнил, сколько крови испил этот кинжал, но все жертвы этого клинка справедливости сливались в нечто безликое, так что Ворон не чувствовал ни раскаяния, ни жалости. Ему вспомнилась и последняя жертва: сын шаха, еще совсем юный. Казалось бы, теперь Скарпхедин должен был сожалеть о содеянном, но с удивлением обнаружил, что ничего не испытывает. Он воспринимал Бургэда как врага, несущего опасность его народу, и словно бы неведомый зверь ощеривался у него в душе, не позволяя даже допустить мысль о человечности. От этого Скарпхедину стало еще тяжелее: разум противоречил чувствам, и чувства оказывались более хищными. Это пугало его и тяготило.

Легкий шорох послышался совсем рядом.

– Я не стану спрашивать о том, что тревожит тебя, Скарпхедин, - сказала Мьядвейг Протравленная, - но о чем ты думаешь, мне было бы интересно узнать.

Расправив темные одежды, Мьядвейг села рядом со Скарпхедином.

– Не знаю, Мьядвейг, - он осторожно вдохнул терпкий аромат, исходивший от нее.
– Я уже ни в чем не уверен, и не знаю, кто я ныне и что могу. Во мне будто что-то изменилось, но я не вижу, чтобы это было мне на пользу.

– Все хорошо, - ответила Мьядвейг, глядя на Скарпхедина, чуть наклонив голову набок.
– То, что ты видел, то, что почувствовал - твое ли это? Едва ли. Ты боишься зверя внутри себя, но зверь этот на цепи, иначе ты не пребывал бы в мрачных раздумьях сейчас.

– Жрица Мрок сказала, что Тид простила меня, но кара Мрок с меня не снята.

– В этой жизни тебе беспокоиться не о чем, ибо жизнь твоя конечна. Ты можешь оттого грустить или радоваться, но торопить события ты не должен, ибо нужен здесь, пока живешь.

– Да, это мне известно...

Мьядвейг помолчала, подняв лицо к небу. Скарпхедин был уверен: она улыбалась.

– Ты знаешь, не так уж и плохи твои дела. До сих пор помню, как Орм пришел ко мне, потеряв всех, кого любил, он просил меня наградить его ядовитым поцелуем, чтобы не мучиться боле...
– Мьядвейг усмехнулась, - но я не дала ему умереть. Тогда я сказала ему: «следуй за солнцем», и, как видишь, до сих пор он верен моим словам.