Чтение онлайн

– Но он беззаботен, он позволил мысли просочиться...

– Он знает, что я выросла? Думаю, нет. Только ты знаешь правду, Сег'Черок. От остальных я таюсь. Они думают, что я еще трутень, возможность, обещание. А я близка, первая моя любовь. Так близка!

Да, он знал - или думал, что знает. Но теперь его охватило потрясение. К'эл с трудом подавлял его.
– Матрона Ацил?

– Она не видит дальше собственных страданий.

Сег'Черок не был уверен, но ничего не послал. Не ему давать советы Ганф Мач. К тому же его встревожила идея о том, что у них с Ассасином есть нечто общее. Вкус смертности - рождение слабости, не так ли?

Руток неожиданно обратился к нему, грубо растолкав смятенные думы: - Ты пробудился к опасности, но мы ничего не чуем. Не пора ли затоптать бесполезный костер?

– Да, Руток. Дестриант спит, он ей не нужен.

– Охота?

– Нет. Но мы не одни здесь - стада людей движутся на юге.

– Не этого ли желает Ацил? Не их ли должна найти Дестриант?

– Не этих, Руток. Да, мы пройдем сквозь стадо... думаю, скоро ты вкусишь свою кровь. Ты и Кор'Туран. Готовьтесь.

С чувством смутной неприязни Сег'Черок уловил, что они довольны.

***

Воздух загустел, став подобным жидкости внутри глазного яблока; все, что видела Келиз, светилось и мерцало, извивалось и расплывалось пятнами. Созвездия словно разбегались, травы на волнистых холмах шевелились, уступая давлению незримых ветров. Какие-то мошки летали вокруг, бесформенные и пульсирующие красным - некоторые пропадали в земле, тогда как другие поднимались в небо.

Каждое место помнит свое прошлое. Равнина была некогда дном озера или мелкого моря, а то и бездонными глубинами великого океана. Холмик был пиком юной горы, звеном в цепи островов, зазубренным клыком, вздымавшимся посреди ледникового поля. Пыль была растениями, песок - камнем, грязь - костями и плотью. Почти все воспоминания, понимала Келиз, остаются сокрытыми, незримыми, недоступными взору мелькающей жизни. Но если с глаз падает пелена, память просыпается - кусочек там, намек здесь - полчище истин, что шепчут о вечности.

Истина эта способна раздавить душу необъятностью своей, утопить в реке невыносимой тщетности. Едва ты заметишь различие, едва твое "я" отделится от всего иного, от целого мира - от бесконечного шествия времени, от причудливых изменений, результата то долгой осады, то бурной катастрофы - как станет сиротой, лишившейся всякого чувства безопасности. Лицом к лицу с миром стоит в лучшем случае чужак, в худшем - безжалостный, бессердечный враг.

Обнаглев, мы делаем себя сиротами, а потом ужасаемся одиночеству на пути к смерти.

Но как суметь вернуться в мир? Как научиться плаванию в быстрых течениях? Возвеличивая себя, душа полагает, будто то, что внутри, совершенно отделено от того, что снаружи. Внешнее и внутреннее, знакомое и чужое, то, чем обладаешь и то, чего боишься, то, что можно схватить, и то, до чего не дотянуться вовеки. Различение - глубокий, жестокий разрез ножом, рассечение сухожилий и мышц, артерий и нервов.

Нож?

Нет, неподходящее оружие, жалкий образ ограниченного воображения. Разделяющая сила... совсем иная.

Ей думается, что сила эта может быть... живой.

Многослойная картина внезапно преобразилась. Травы высохли, пропали. Высокие дюны и песчаные горбы до горизонта, распадок прямо перед ней - она видит фигуру, преклонившую колени перед неким монолитом. Камень - если это камень - покрыт ржавыми оспинами, грубая их поверхность кажется почти яркой в сравнении с черно-зеленым материалом скалы.

Она заметила, что приближается к ней. Человек не просто кланяется, сообразила она - он глубоко погрузил руки в песок, почти до локтей.

Какой-то миг прошлого? Тысячелетия, обнажившиеся из-под сдутых ветром слоев? Она видит воспоминания Пустошей?

Монолит, вдруг поняла Келиз, сделан в форме пальца. Камень, который только что казался темно-зеленоватым, засветился изнутри, став ядовито-зеленым, показывая сколы и внутренние трещины. Она видит швы, подобные изумрудным венам, а глубоко внутри сооружения - массивы костей оттенка настоящего нефрита.

Старик - а кожа его не сине-черная, как ей показалось, а целиком покрыта татуировкой, изображающей завитки шерсти - заговорил, не вытаскивая рук из песка у подножия монолита.
– Было некогда племя у Санимона, - сказал он, - заявлявшее, будто первым освоило искусство ковки железа. Они до сих пор делают оружие и орудия труда в традиционной манере - закаляют лезвия в песке. Видишь, и я делаю так же?

Она не знала его языка, но все понимала. Услышав вопрос, Келиз еще раз поглядела на его руки. Если в них есть оружие, он поистине глубоко воткнул его в песок.

К тому же она не видела поблизости ни кузницы, ни даже очага.

– Не думаю, - говорил старик, то и дело вздыхая, словно от боли, - что делаю все правильно. Должны быть некоторые секреты. Закалка в воде или навозе. У меня нет опыта.
– Он помолчал.
– По крайней мере, я думаю, что нет. Так много забыто...

– Ты не эланец, - сказала Келиз.

Он улыбнулся ее словам, но не отвел взора от монолита.
– Тут такое дело. Я могу назвать, скажем, тысячу разных племен. Семиградье, Квон Тали, Корелри, Генабакис - все разделяют одно и то же, и не знаешь ли ты, что именно?

Он помолчал, словно ожидая ответа не от Келиз, а от монолита, хотя женщина уже была так близко, что могла коснуться его рукой.
– Я тебе сам скажу. Каждое из них исчезает или готово исчезнуть. Плавится как воск. Все народы так кончают. Иногда кровь продолжает жить, находит новый дом - разбавленная, забывшая. А иные становятся прахом, исчезает даже их имя. Навеки. Некому оплакать потерю. Вот так.

– Я последняя из Элана, - сказала она.

Он вонзил руки в песок так глубоко, как только смог.
– Я готовлюсь принять... самое удивительное оружие. Они думают, что скрыли его от меня. Им не удалось. Разумеется, оружие следует закалить, и закалить как следует. Они даже думают его убить. Как будто подобное может быть хотя бы отдаленно возможным...
– он помедлил, - хотя, если подумать, вполне возможно. Видишь ли, ключ ко всему - резать чисто и посередине. Чистый разрез - вот о чем я грежу.