Чтение онлайн

Я резко оборачиваюсь.

Кристина истошно визжит, отскакивая от кровати. Тело Егора вдруг выгибается дугой, грудная клетка судорожно вздымается, а глаза закатываются под лоб, оставляя лишь жуткие белки.

Зеленая линия на мониторе превращается в хаотичный забор, а затем срывается в ровную, непрерывную красную черту.

Фибрилляция. Остановка сердца.

— Дефибриллятор! Заряд двести! — орет влетевший в палату реаниматолог, грубо отшвыривая бьющуюся в истерике Кристину к стене.

Я стою в метре от них, прижав дрожащие руки к груди.

Мои пальцы все еще хранят холод его кожи, а в ушах звенит его жестокое «Уйди».

Врачи бьют его током, его тело страшно подбрасывает, но красная линия на мониторе остается безжалостно прямой.

Егор умирает.

Прямо сейчас, на моих глазах, человек, разбивший мне сердце две минуты назад, уходит в небытие, и я понимаю с леденящим ужасом: если эта линия не дрогнет, моя собственная жизнь уже никогда не будет прежней.

Глава 8

Красная прямая линия на мониторе разрезает мою жизнь на «до» и «после».

Этот монотонный, визгливый звук — пиииииииии — ввинчивается в мозг, парализуя волю.

Человек, который только что втоптал меня в грязь, уходит. Его идеальное, мускулистое тело, покрытое страшными синяками, замерло.

— Разряд! — ревет реаниматолог, прижимая утюжки дефибриллятора к широкой груди Егора.

Тело спасателя выгибается дугой, отрываясь от стола, с глухим стуком падает обратно.

На мониторе — хаотичный всплеск, и снова ровная, безжалостная красная черта.

— Еще раз! Набирай двести! — кричит врач, не отрывая взгляда от экрана.

И тут происходит то, от чего я окончательно прихожу в себя, стряхивая липкий оцепенелый ужас.

— Что вы делаете?! Вы же его убьете! Вы его сожжете! — истошно, на ультразвуке, визжит Кристина.

Она бросается вперед, путаясь в полах своего распахнутого пальто, и вцепляется наманикюренными, дрожащими пальцами в локоть реаниматолога ровно в тот момент, когда он готов дать второй разряд.

Врач дергается, один из электродов соскальзывает, едва не задев открытую кожу самого доктора.

— Уберите эту ненормальную! — орет врач, пытаясь стряхнуть с себя истеричку.

Но Пашка стоит в дверях бледный как полотно, словно врос в пол, а санитар на секунду замешкался у аппарата ИВЛ.

Спасительная злость вспыхивает в моей груди.

Секунду назад я была раздавленной, отвергнутой дурнушкой.

Но здесь, в этой палате, после реаниматолога я — царь и бог. Ведь я — медсестра реанимации.

И я никому не позволю мешать мне вытаскивать людей с того света. Даже ради их идеальных, но абсолютно бесполезных невест.

Я делаю два огромных шага, хватаю Кристину за шиворот ее стильного пальто и с силой, не церемонясь, отшвыриваю от стола.

— Пошла вон! — рявкаю я так, что мой голос вибрирует от ярости.

Кристина отлетает к стене, больно ударяясь спиной, и сползает на пол, размазывая по лицу тушь и слезы.

— Ты… ты сумасшедшая корова! — рыдает она, хватаясь за ушибленный локоть. — Он умер из-за тебя! Ты ничего не можешь сделать!

— Паша! — рычу я, не оборачиваясь к ней. — Убери эту дрянь из палаты, пока я ее не прибила! Живо!

Пашка наконец отмирает, бросается к Кристине, подхватывает ее подмышки и буквально волоком тащит в коридор, пока она брыкается и воет, как сирена. Двери за ними захлопываются.

— Разряд!

Снова глухой удар. Снова жуткий прыжок безжизненного тела.

Монитор выдает ровную линию.

— Адреналин! Миллиграмм внутривенно, быстро! — командует врач, отбрасывая электроды и запрыгивая на подставку.

Он складывает руки в замок и обрушивается на грудную клетку Егора.

— Качаю сердце!

Мои руки работают быстрее мысли. Ампула. Шприц. Катетер. Я ввожу препарат в вену, затаив дыхание.

Хрусть. Хрусть.

Это ломаются ребра Егора под тяжестью рук реаниматолога.

Каждый звук бьет меня по нервам, но это необходимо. Мы должны заставить кровь циркулировать.

Проходит минута. Вторая.

Врач — немолодой, грузный мужчина — начинает тяжело дышать.

Его лицо покрывается испариной. Качать человека таких габаритов, как Егор, физически тяжело.

— Трубу… готовь интубацию, — задыхаясь, хрипит доктор. — Я не могу больше… сменяй!

Он отшатывается от стола, хватая ларингоскоп и эндотрахеальную трубку.

Кто-то должен качать.

Я не думаю. Я просто вскакиваю на подставку, занимая место врача.

Передо мной — его широкая, покрытая синяками грудь. Кожа ледяная, влажная от растаявшего снега и медицинского геля.

Я нахожу нужную точку на грудине, складываю свои потные, дрожащие руки в замок и наваливаюсь на него всем своим весом. Тем самым весом, над которым он так безжалостно смеялся.

Раз. Два. Три. Четыре.

Я вкладываю в каждое нажатие всю свою ненависть и всю свою изломанную любовь.

«Убери свои потные руки» — звучит в моей голове его надменный брезгливый хрип.

— Не дождешься, сволочь, — сквозь сжатые зубы цежу я, давя на его грудную клетку так, что у меня самой трещат плечевые суставы. — Я от тебя не отстану.

Пять. Шесть. Семь. Восемь.

За стеклом реанимации, в коридоре, я краем глаза вижу Кристину.

Она бьется в истерике на груди у Пашки, заламывая руки, но даже не смотрит в нашу сторону.

Она боится. Боится смерти, боится уродства, боится крови.

Ничего нового. Я всегда знала, что Кристина любит привлекательную картинку, красивого героя в красной куртке. А этот сломанный, синеющий мужчина в реанимации ей не нужен.

А мне нужен. Господи, как же он мне нужен.

Девять. Десять. Одиннадцать.

Я качаю без остановки. Пот заливает глаза, щиплет слизистую, но я не могу даже смахнуть его.

Мышцы спины горят огнем. Мое дыхание срывается на хрип.

— Давай, Егор! — кричу я, забыв про субординацию, про врачей вокруг.